Медленно полз к Загорщине санный поезд. Владелец семи тысяч семей, который так и не стал владельцем каждой третьей души губернии, ехал в последнюю дорогу. Глаза, пока из не прикрыл Юлиан Раткевич, смотрели в небо, которого пан Юрий сегодня не уберег.
Скакали по мокрому снегу гонцы. Внезапная оттепель, первая весенняя оттепель, надвигалась на землю – откуда-то потянуло низкими, теплыми тучами.
Морд! Морд! Морд [143]! – надтреснуто кричали в деревнях колокола.
…Когда поезд подъехал к крыльцу загорщинского дворца, на ступеньках уже стояли Алесь, пани Антонида и еще несколько человек.
Мать сошла к саням и стояла молча. Алесь боялся смотреть в ее глаза, потому что когда она впервые взглянула на труп, в этих глазах не было горя, а было какое-то просветленное, удивленное недоумение.
Кирдун за спиной панича едва слышно сказал:
– Если б меня взяли, не дал бы.
И Алесь подумал, что Кирдун это сказал вместо него.
Медведь лежал во всю длину больших саней и свешивался с них, удивительно плоский, лежал раскинув лапы.
– Как случилось? – шепотом спросил Алесь у Раткевича.
Нервное лицо Юлиана передернулось.
– Что говорить. Нет уже нашего пана Юрия. Поскользнулся.
Лицо пана Юрия было чистое. Губы, как ни странно, улыбались, словно хотел сказать что-то веселое.
Мать стояла возле саней и недоуменно смотрела на них.
– Обиделся, милый, – сказала она. – Я не буду больше. Езди себе…
Она поискала глазами и наконец увидела Юлиана Раткевича, что стоял у саней с медведем.
Медленно подошла к нему:
– Этот?
Юлиан молча склонил голову.
Расплющенный, как лохматая черепаха, медведь снизу смотрел на женщину, словно подползал.
– В обиде на меня отошел, – сказала пани Антонида.
Губы матери задрожали было и вдруг, впервые для всех окружающих, стали жесткими.
После похорон пана Юрия Алесь ходил как в тумане. Дни и ночи, вечера и утра словно скользили по сознанию, не оставляя никаких следов.
Он не знал почему, но не плакал. Просто иногда вспоминал, как отец сидел у камня с серпом и колосьями, как произносил вместе с Алесем клятву, как в тот синий день, когда убили волка, серебристо трубил рог отца.
Хватит неба, и хватит травы.
Сегодня – тебя,
Завтра – меня.
И тогда вдруг сжимало сердце, и Алесь быстрее садился, чтоб не упасть, – так это было больно.
Пан Юрий не любил камней, тьмы, стен, и потому его похоронили прямо над Днепром, в дубовой роще.
Мать очень редко выходила из своих комнат, в которых закрылась на несколько дней перед охотой. Вацлав снова уехал в Вильну, а остальных она не хотела видеть.
Ни с кем не разговаривала. Алеся все время гоняла по хозяйственным делам: видимо, не хотела, чтоб думал и вспоминал. Когда его не было дома, иногда приходила на могилу, молча сидела там несколько минут и снова закрывалась в комнатах. Два-три слова иногда говорила только Алесю да горничной, и на лице ее в те редкие мгновения было все то же непривычное жестковатое недоумение. Вечером слушала доклад сына о делах, но на второй же фразе теряла интерес.
– Иди. Все хорошо.
Это, однако, длилось недолго. Недели две. Перелом к лучшему Алесь заметил в том, что мать вдруг приказала сменить занавески в своих комнатах, купить в Могилеве хвойной воды, принести из гардеробной некоторые, наиболее любимые, туалеты. Сказала Алесю, чтоб начал быстрее устанавливать на сахарном заводе новое английское оборудование, привезенное еще паном Юрием.
– Мне надо быть с тобой. С этим заводом и дома ночевать не будешь.
– Глупый, ты же всегда со мной. Мне теперь легче. Я уже почти спокойна. Скоро буду совсем спокойна.
Алесь занялся делами на заводе и подготовкой к весенним работам. Он трудился до изнеможения. Официально засвидетельствовал в Могилеве и начал проводить в жизнь отмену барщины по всем своим имениям. Мать заранее согласилась со всем, что он посчитает нужным сделать.
С этого времени семь тысяч семей, которые принадлежали лично ему и матери, вместо отработки барщины должны были платить оброк.
На Ходанских и других это произвело впечатление взрыва. Часть магнатов и мелкая шляхта одобряли отмену. Но немного позже отменил барщину только Ярош Раубич, да и то, по-видимому, чтоб доказать что-то новому зогорщинскому хозяину. Остальные так косились, что пан Адам Выбицкий и наиболее доверенные из управляющих умоляли Алеся именем Христа не торопиться.
– Ссориться с вами станут, распри заведут из-за боязни бунта в своих деревнях. А те восставать будут, потому что вашим позавидуют.
– И правильно. Они не хуже.
Наивное и все еще моложавое лицо пана Адама покраснело.
– Так владельцы же объединятся против вас. Мало ли у них способов! Прицепятся к какой-нибудь чепухе, дуэль – и все… Глотку перегрызут.
– Пусть попробуют, – сухо ответил Алесь. – И вот что я вам скажу. Прошу вас не считать эту мою меру окончательной. Не забывайте об этом никогда. Я решил действовать так постепенно из-за понятной человеческой боязни – чтоб преждевременно не пресекли возможности вести дело дальше.
– Как? – спросил кто-то.
