– Агульго еще раньше взяли, – в который раз вспоминал дядька кавказские приключения. – Шамиль тогда в Даргу убежал. И началась вот такая война. Только теперь ей конец приближается. Говорят, будто окружили имама в Гунибе… А тогда этому конца не предвиделось. Пошли мы с голофеевской экспдицией на Чечню… Жители убегают, скот ревет. Словом, когда ворвется отряд в аул, пусто там. Одни старики да куры. А то и стариков нет, одни куры. Тут уж казаков за руки держи. А когда аул близко и там у кого-то из казаков кунак есть, казаки солдат удерживают. Война, известное дело! Назовем для примера три аула: Большой, Малый, Средний Хунзах. Это я сейчас названия придумал, для примера. Война, по донесениям, приблизительно так будет выглядеть: "Взяли аул Малый Хунзах. Жителей перебили, кур переловили и съели, сакли сожгли, мечеть загадили"; "Взяли аул Средний Хунзах. Мечеть запаскудили, сакли сожгли, переловили и съели кур"; "Взяли аул Большой Хунзах. Кур переловили и съели, мечеть загадили, сакли сожгли". Повсюду, как видишь, одинаково. Всей разницы, что поначалу, а что потом. Да еще Малому Хунзаху вместе с жителями досталось, потому что ниже по горе лежал… Старые солдаты и офицеры этим брезговали. Ну, а щенкам, конечно, лестно. "Начальство приказывает – его ответ. Круш-ши, хлопцы!" Да и гонор. То его на конюшне драли или, скажем, к казначею на обед не приглашали, а тут перед ним земля горит… Из-за того, что война не война была, зверели люди, а уж как дойдет до кинжалов и пуль, так только держи их. Но настоящее дело бывало редко. Однажды пошли лес рубить – и вдруг нападение. День дрались. Речка там такая есть… названия не наши, забыл… Ва… Валерка?… Валетка?
– Валерuк.
– Гляди, правильно. Откуда знаешь?
– Стихи такие есть, Лермонтов написал.
Дядька на миг оторвался от своей "пряжи", чтоб почесать подбородок. Огонек, словно только этого и ожидал, пополз из печи к соломе на полу.
– Куд-да? – Дядька, поймав его, запихнул обратно. – А ну, иди к своим!… Знал одного. И как раз в это время. На Валерке и при экспедиции.
– Так это же большой человек, дядька… Поэт?
– Поэтов этих много. Хоть носом ешь… На Валерке… При экспедиции… Черт его знает еще где.
– Поэт!!!
– Поэт ли – не знаю. А что поручик, хорошо помню. Офицер был неплохой. Только строптивый и непослушный. Не хотел в экспедиции воевать. Сердце, значит, ему не позволяло, чтоб приказывали.
– Может, этот не тот… Михаил?
– Михаил Юрьевич, правильно.
– Ах, черт! – Дядька как бы сразу вырос в глазах Загорского: это же подумать, кого видел! – И разговаривали вы с ним?
– Почему же не разговаривать, если придется? Что он, турок? Мы с ним и на охоту ходили. И чаёк с ним гоняли. Я там от кофе нашего отвык, все чаёк да чаёк. Исключительный мы сним чай умели делать… Секреты разные были… Он свой у одного друга выпытал – убили его потом под грозной крепостью. По-глупому совсем. А мне мой секрет даром достался: хочешь, чтоб кофе или чай хороши были, – клади как можно больше и того и другого.
– Расскажите, дядька: какой он был?
– Какой… Обыкновенный… Глаза, да нос, да две руки. Невидный такой. Ноги кривоватые, как будто в детстве рахитом болел. Обыкновенный армейский офицер… Только что богатый.
– О чем хоть беседовали?
– Помню я, думаешь, о чем с каждым офицером разговаривал?
"Эх, дядька, дядька, – подумал про себя Алесь, – повезло тебе, а ты…"
Чуть не плюнул с досады, но потом подумал, что вины Басак-Яроцкого здесь нет. Свела судьба с обыкновенным армейским офицером, каких Петро в самом деле видел сотни. Кто отличит под серым сукном одно сердце от другого? Эх, люди! И в самом деле "стыдно-с".
– Помню лишь, что необычайной храбрости был человек. На что уж те басурманы, а он и их перебасурманил. Набрал себе добровольцев – такие же сорвиголовы, как он, – да и пошел гулять… Сам в красной сорочке, в бешмете, конь под ним белый… Что ты думаешь, на такое поглядев, да жизнью не рисковать – это нельзя. Очень даже просто и свихнуться или запить до последнего солдатского креста и забыться, кто ты есть, человек.
Рассмеялся.
– Мы с ним и в крепостях на линии стояли. Это только говорят, что "война, у, война!", а на самом деле война – это тоска. Особенно в крепости. Редко когда что-нибудь веселое произойдет. Был я одно время комендантом крепости Шатой. Одно название, что крепость. Вал, да забор, да кое-где глинобитная стена. Ну, однако, у меня солдаты и несколько пушек. Вот однажды стою на стене и вижу – пыль на дороге. Летит всадник. Ободранный такой джигит. Буркой что-то прикрыл. Подлетает под ворота: "Иван! Открывай!" – "Чего тебе надо?" – "Открывай! Пропал совсем, если не откроешь!"
Снова рассмеялся.
