– "И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди при открывающейся для них новой будущности поймут и с благодарностью примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта".
Какое мрачное лицо у мельника Покивача. Как смотрят на попа его ястребиные глаза. Стоит Звончикова страруха из Озерища. Эта довольна, словно загорщинские своим преждевременным освобождением обманули не только соседских, но и своего пана…
– "Осени себя крестным знамением, православный русский народ…"
"А как быть католикам?"
– "…и призови с нами божие благословение на твой свободный труд, залог своего домашнего благополучия и блага общественного".
Поп окончил. Люди начали двигаться, кашлять.
– Еще "Положения", миряне, – сказал поп.
"Может, в "Положениях" что?" – спросил себя, наверно, каждый. Люди снова замерли.
Загорский знал: ничего не будет и в "Положениях", пусть не надеются.
Голос у попа был немного охрипший от усталости и волнения. Алесь почти не слушал его.
Поп читал о том, что помещики не обязаны наделять крестьян землей выше положенного.
– Если не обязаны, значит, и не будут, – сказал кто-то.
Алесь не посмотрел в ту сторону. Он чувствовал себя так, словно это его, невиновного, поймали на воровстве.
– "Снимается с помещиков обязанность по продовольствованию крестьян, ответственность за взносы податей, ответственность в казенных взысканиях".
Документ был, кроме всего, написан плохим русским языком. Словно бороной корни рвет на лесной стежке. Кто же это говорил, – Сперанский, кажется? – что законы умышленно нужно писать непонятно, чтоб народ обращался за разъяснениями к властям.
"М-м-м, как-кой стыд! Богатые люди. Ограбили, ободрали, бросили. У нищего посох отняли".
Поп говорит о панщине в Могилевской губернии.
Сорок мужских и тридцать женских рабочих дней в год. Если учесть, что прежде один человек со двора отрабатывал три дня в неделю даже у Кроера, то облегчение, выходит, незначительное.
Какие у людей глаза! По-видимому, теперь и они поняли. А вот и нормы наделов. Для их округи – шесть десятин (ничего, есть места по три десятины без четверти), а остальное можно отрезать в пользу пана. Как же так? До реформы надел был пятнадцать – двадцать десятин.
И пока не выкупишь, земля не мужичья, а юридически панская, и за нее надо нести повинность. Но ведь на выкуп срок не установлен, – значит, и повинность бессрочна.
И мало того. Если будет недоимка пану или общине, можно пустить с молотка все, вплоть до усадьбы мужика.
Под сводами церкви звучали слова о капитализации оброка, о выкупных суммах, о шести процентах выплаты в год. И не нашлось человека с вервием, который выгнал бы торгашей из храма. Человека этого давно и намертво прикрепили краской к куполу неправедного храма.
Было нестерпимо тяжело.
…Когда народ стал расходиться из церкви, Алесь поздоровался с Исленьевым.
– Ко мне?
– Нет, надо еще на чтение в Суходол, – сказал старик.
– У Раубича читали?
– Читал. Эх, Александр Георгиевич, дождались мы конца святой масленицы!
Граф был растерян, и Алесь поддержал его шуткой:
– Ничего, будет еще и пасха. Неизвестно только, кто кому красное яичко поднесет.
– Наверно, мужики нам, – грустно сказал Исленьев. – И стоит.
Граф, сгорбившись, сел в возок.
Алесь с высоты пригорка видел, как брели по серому снегу белые крестьянские фигуры. Кто-то тронул его за руку. Ага, батька Когут.
– Спасибо тебе, сынок, от загорщинских.
– За что?
– Благодаря тебе не натерпелись бывшие ваши мужики срама. Вот тебе и воля.
Ушел и Когут. Алесь начал было спускаться с пригорка к своим коням, когда услышал вдруг цокот копыт. Разбрызгивая мокрый снег, скакали от церкви Вацлав и Стась Раубич. Алесь удивился, увидев их вместе. Он не знал, что все эти годы хлопцы тайком встречались.
Но ему было приятно.
– Вы что это, – притворно напустился он на них, – головы свернуть захотели?
И осекся, увидев лица Стася и Вацлава. Было странно в такой день видеть радость на чьих-то лицах.
– Алеська, братка… – захлебнулся Вацлав.
– Что?! Разве вы помирились?
– Мы и не ссорились, – покраснев, сказал Стась. – Никогда. Правда, Вацлав?
– Что такое? – спросил Алесь.
– Раубич поссорился с Ходанскими, – выпалил брат.
Глаза у самого младшего Раубича были влажными, вот-вот расплачется от радости.
– Правда, – сказал он. – Из-за тебя.
– Как?
– Прочли манифест. Ходанские разобиделись на царя страшно. И тогда отец вдруг разгневался и сказал: "А Загорский был прав, что освободил своих, не дожидаясь результатов этого грабежа. Молодчина, хлопец! Молодчина!" Те потребовали объяснений. А отец им сказал: "Франс все время говорил мне правду о нем. Просветил, видимо, его бог. А я сильно виноват перед молодым князем".
Алесь поцеловал их свежие от езды и ветра, почти детские еще лица.
– Я очень рад, Алесь, – сказал Стась. – И Майка, и Франс. А Наталка, так та аж прыгает и в ладошки бьет.
– И я рад, – сказал Алесь. – Если можешь, скажи отцу, что я приду поговорить.
– Поскакали, – сказал Вацлав Стасю. – К вам.
