– Смерть? – спросила она.
– Бог. Надеюсь, вы не осудите меня, если узнаете, что я любила, люблю и всегда буду любить его?
– Это было бы лицемерием… Что же делать, если земные законы против?
– Божьи.
– И пусть… пусть… Все равно. Все равно счастье.
– Что же тогда сказать о тех, кто своим капризом разрушает счастье?…
Майка опустила ресницы.
– Каким-то образом болтовня челяди о том, что я скоро стану матерью, дошла до пана Алеся. Он всегда относился ко мне хорошо. Я думаю, ему стало не под силу жить. Вы знаете, эти мерзкие сплетни… Одна из них, самая лживая, несколько недель тому назад дошла до него. Только этим да его добротой я могу объяснить то, что он мне предложил. – Гелена сделала паузу.
Звенела за рекой «Жатва».
– А предложил он мне ни более ни менее как прикрыть мой «грех». Я прощаю его, он ведь ничего не знал, а потом ему уже было все равно… И вот поэтому я и пришла к вам.
Гелена прижала ладонь к груди.
– Сегодня он сделал это. Завтра подставит себя под пулю. И вот я спрашиваю у вас, – в голосе была нескрываемая угроза, – действительно ли вы решили навсегда порвать все связи с этой фамилией?
– Я… не знаю.
– Решайте.
Майка действительно не знала, что ей делать.
– Он умрет, Михалина Ярославна, – отчужденно сказала Гелена и прибавила, умоляя: – Нельзя так жестоко.
И этот почти умоляющий тон вернул Михалине уверенность.
– Я все же не до конца понимаю вас. Мне кажется, женщина способна на благородные поступки лишь во имя личного расположения.
Корицкая поняла: девчонка занеслась… Надо было сразу же поставить ее на место.
– Вы считаете, что во имя л и ч н о г о расположения женщина может пойти и на т а к о й благородный поступок? Мне кажется, до такой степени женская любовь не доходит.
Майка не смотрела на нее. Ее лихорадило от противоречивых чувств – обиды на эту женщину и восхищения ею. И еще она подумала о том, что она нужна ему и хорошая и скверная, всякая. Иначе бы это не было любовью.
Гелена поднялась и опустила на лицо вуаль.
– Вот и все, что я хотела сказать. Во всяком случае, советую поторопиться, если вы не хотите потерять его навсегда.
Майка смотрела не нее, и, словно отвечая на ее мысли, женщина сказала:
– Откуда я знаю? Может случиться все. И потом – завтра утром он уезжает в Петербург. Возможно, на несколько лет…
Склонила голову.
– Прощайте.
Майка смотрела, как гостья спускается по ступенькам, и неведомая тревога росла в ее душе.
«Как идет… Какая красивая… Во сто крат красивей меня».
Она не знала, что делать.
– Зачем она приходила? – спросила Тэкля.
– Так. Прикажи, чтоб запрягли лошадей.
Когда Тэкля возвратилась, Майка сидела у балюстрады и сжимала пальцами голову.
– Прическу испортишь, – подбавила углей в огонь Тэкля. – Поезжай ужо.
– Хорошо.
– А Илья?
– Скажи ему, что я не приму его сегодня. Ни завтра, ни послезавтра.
…Кони, запряженные в легкую коляску, мчали к большаку.
Налево Загорщина. И завтра он уезжает. На годы… Она сидела, немного подавшись вперед. Лицо было бледным.
На перекрестке она помедлила немного. Боль росла, но росло и чувство унижения. И, однако, надо ехать.
Она вдруг хлестнула коней и неожиданно сильным рывком вожжей свернула направо.
И, чтоб уже ни о чем не думать, ни на что не обращать внимания, забыться, она погнала коней по большаку. Прочь от Загорщины! Дальше! Дальше!
Все было кончено для Алеся и в Загорщине, и в Веже. Ждала дорога. Ждали Петербург, Кастусь, университет. Последний вечер, собственно говоря, Алесю нечем было заняться. Разве что проститься с окрестностями.
Алесь зашел к пану Юрию и напомнил, чтоб тот устроил в Горецкий земледельческий институт Павлюка и Юрася. Оба любили землю и имели хорошие головы.
Глаза у пана Юрия были грустные. Он невесело улыбался и поддакивал сыну:
– Да. Конечно. Не обеднеем. Но оговорим, чтоб возвращались сюда. Два своих агронома. Один – в Вежу, второй – к нам. И соседям помогут. Я знаю. Агрикультура!
…Алесь шел берегом Днепра. Стремился, нес куда-то свои воды мощный поток. Синие угрожающие тучи стояли, не двигались, за великой рекой. Каплями пролитой крови алели татарники.
Он миновал курганы, – их было здесь десятка три, разных, по-видимому, какое-то древнее племенное захоронение, – и начал подниматься вверх по пологому склону. И на курганах, и здесь, но реже и реже могуче и сочно топорщил свои пики боец-чертополох. Алесь знал, что все это он никогда не сможет забыть.
Представил себе, как завтра утром мать будет держаться изо всех сил, отец – грустно шутить, а дед с неизменной иронической улыбкой скажет, копируя семинарский латино-русский жаргон:
– Иди, ритор, там уже за тобой sub aqua[118] приехала.
Сто лет так дразнили самоуверенных балбесов, что учились неизвестно зачем, не имея и наперстка мозгу. Сжало горло. Не хотелось оставлять всего этого.
Простор, и величественное течение, и березовая роща, в которую он зашел, успокоили его. На свете еще могло быть счастье.
Роща была белая-белая. Зеленая трава, зеленые кроны, а все остальное белое, как мрамор, как сахар, как снег.
