Ривз и консул остались на своих местах. Пораженные таким неожиданным проявлением нетерпимости со стороны этого покладистого человека из Чэтемского графства, они не произнесли ни слова.
Но Морган с внезапно побагровевшим лицом вскочил и занес над гостем угрожающую руку.
– Вы – скотина! – запальчиво крикнул он. – Зачем вы это сделали?
Планкетт пробормотал какое-то невнятное извинение и занял опять свое место. Морган решительным усилием подавил свое негодование и также вернулся к своему стулу.
Тогда Планкетт прыжком тигра обогнул угол стола и вмиг надел наручники на руки парализованного неожиданностью Моргана.
– Любитель собак и убийца женщин! – воскликнул он. – Приготовьтесь встретить ваш час!
Когда Бриджер кончил свой рассказ, я спросил его:
– И что же, он арестовал действительно кого следовало?
– Кого следовало, – ответил консул.
– А как он узнал его? – спросил я в некотором недоумении.
– Когда этот Планкетт на следующий день усадил Моргана в лодку, чтобы отвезти его на борт «Pajaro», он остановился попрощаться со мной, и я задал ему тот же самый вопрос.
– Мистер Бриджер, – ответил он, – я кентуккиец, и я видел на своем веку много и людей и животных. Но я никогда еще не встречал мужчины, который чрезмерно любил бы лошадей или собак и не был бы при этом жесток с женщинами.
На нижнем стекле двери комнаты номер 962 золотыми буквами были выведены слова: «Роббинс и Гартли, маклеры». Клерк уже ушел. Было начало шестого, и уборщицы, с грузным топотом табуна премированных першеронов, вторглись в вонзающийся в облака двадцатиэтажный небоскреб, наполненный конторами. Дыхание докрасна раскаленного воздуха, надушенного лимонными корками, угольным дымом и ворванью, проникало сквозь полузакрытые окна.
Роббинс – пятьдесят лет, перезрелый красавец, завсегдатай всех премьер и шикарных ресторанов – притворялся, будто он завидует развлечениям своего товарища и компаньона.
– Ну, вы, конечно, намерены сегодня вечером предпринять что-нибудь по части сырости? – сказал он. – Знаю я вас, прохлаждающихся за городом молодчиков! Умеете пожить! Кузнечики у вас там разные и опять же луна к вашим услугам, не говоря уже о коктейлях и всяких там делишках на крыльце.
Гартли – двадцать девять лет, серьезный, стройный, красивый малый, нервный – вздохнул и слегка нахмурился.
– Да, – сказал он, – у нас всегда прохладные вечера в Флергерсте, особенно зимой.
Какой-то человек с таинственным видом вошел в контору и подошел к Гартли.
– Я узнал, где она живет, – объявил он тяжелым полушепотом, по которому люди-братья узнают сыщика за работой, как меченого.
Гартли движением бровей привел его в состояние сценического молчания и статуарности, но в это время Роббинс взял трость, переколол по своему вкусу булавку в галстуке и, сделав светский поклон, отправился к своим столичным развлечениям.
– Вот адрес, – сказал сыщик, теперь естественным голосом. Он ведь был лишен слушателей, которых он мог бы поразить.
Гартли взял листок, вырванный из грязной записной книжки ищейки. На нем карандашом были нацарапаны слова: «Вивьен Арлингтон, № 341, Восточная улица, на попечении миссис Мак-Комес».
– Переехала туда неделю назад, – сказал сыщик. – Если вам понадобится слежка, я могу сделать это, как никто другой в городе. Это будет стоить вам всего семь долларов в день и расходы. Могу ежедневно представлять печатный отчет, захватывающий…
– Нет, не стоит, – перебил его маклер. – Это не такого рода дело. Я просто хотел узнать адрес. Сколько вам следует с меня?
– Один рабочий день, – сказал ищейка, – десятка его покроет.
Гартли заплатил сыщику и отпустил его. Затем он вышел на улицу и вскочил в вагон, шедший на Бродвей. На первом большом перекрестке он пересел в вагон восточного направления и высадился на пришедшем в полный упадок проспекте, некогда укрывавшем в своих старинных зданиях красу и славу города.
Пройдя несколько кварталов, он подошел к дому, который он искал. Это был новый жилой небоскреб, на портале которого из дешевого камня было вырезано звучное наименование: «Валламброза». Пожарные лестницы спускались зигзагами по его фасаду, обремененные домашним хламом, сохнущим бельем и орущими детьми, выселенными с мостовой летним зноем. То тут, то там выглядывало из этого смешения чахлое растение, как бы недоумевая, к какому царству оно, собственно, принадлежит – к растительному, животному или искусственному?
Гартли нажал кнопку: «Мак-Комес».[1] Дверной замок щелкнул спазматически – с гостеприимством, смешанным с нерешительностью, словно бы он сомневался, кого он впускает – друга или кредитора. Гартли вошел и начал карабкаться по лестнице обычным приемом людей, разыскивающих своих знакомых в жилом небоскребе. Это прием мальчишки, взбирающегося на яблоню. Он лезет, пока не дотянется до яблока, которое он себе наметил.
