Князь Иван с молодым Бестужевым ждали его, тихо разговаривая. Косой отвечал Андрею Алексеевичу машинально, а сам все время думал о том, что должно было происходить в спальне между Лестоком и его неудачным посланным. Он знал уже, что Ополчинин пришел в себя, и потому, когда проснулся, не зашел к нему. По продолжительности пребывания Лестока в спальне князь чувствовал, что они разговаривают не только о болезни, но, вероятно, и о сумке, бывшей вчера на груди у Ополчинина. Однако говорили они так тихо, что ни одно слово, ни единый звук не долетали из спальни.
– А я очень желал бы, чтобы батюшка приехал до отъезда лейб-медика, а то он, кажется, обиделся…
– Погодите, – остановил его Косой, заслышав стук колес на дворе, – кажется, карета Алексея Петровича.
– Так и есть! Ну, слава Богу! – сказал молодой Бестужев, посмотрев в окно.
Алексей Петрович, как приехал от государыни, в своем парадном, бархатном кафтане, в орденах и ленте, прямо прошел через канцелярию в помещение князя Ивана.
– Ну, слава Богу, все хорошо, даже более чем хорошо – отлично! – сказал он Косому. – Государыня одного меня только и приняла сегодня. Ей все доложено.
Он сказал это слово «все» так, что князь Иван сразу понял, что все не только было доложено, но и произвело свое действие, словом, что кампания выиграна.
– А он там? – показал Бестужев на спальню.
– Лейб-медик у больного, – ответил князь Иван, не смогши сдержать при этом улыбку.
– Ну, хорошо! Оставьте меня здесь одного, мне нужно переговорить с ним, – проговорил Бестужев.
Князь Иван и Андрей Алексеевич вышли.
Оставшись один, Алексей Петрович прошелся по комнате, подошел к зеркалу, поправил кружева своего жабо и, вглядевшись в свое лицо, остался им доволен – и признака утомления благодаря подкрепляющим каплям не было заметно в нем.
Он отошел к письменному столу князя Ивана и, вынув из кармана золотую табакерку с миниатюрой на крышке, положил ее на стол. Миниатюра представляла собою удивительно похожий портрет Сонюшки, заказанный Алексеем Петровичем Караваку для князя Ивана. Сегодня утром, весьма кстати, принесли эту табакерку готовою.
Дверь спальни отворилась, и Лесток, весь красный, сердитыми, быстрыми шагами вышел оттуда и остановился, не подозревая, что сам Бестужев ждал его тут.
Они посмотрели друг другу в глаза, и Лесток понял, что Алексей Петрович не ждет и не желает никаких объяснений. В самом деле, разговаривать было не о чем.
Но Бестужев после официального, изысканно вежливого поклона все-таки спросил:
– Ну, что больной?
Лесток, борясь с собою, ответил, силясь заставить повиноваться свои дрожавшие губы:
– Кажется, очень плох. Нужно опасаться гангрены.
Он отвечал как доктор, и этим ответом хотел показать, что он здесь именно как доктор и потому считает лишними всякие другие разговоры.
Он хотел поклониться и пройти – в самом деле, это было для него самое удобное, но Бестужев остановил его.
– Простите, что я был лишен удовольствия встретить вас лично, – проговорил он, – но я прямо от государыни… – и он показал на свое парадное одеяние.
Лесток опять поклонился и хотел снова пройти. Ему было решительно безразлично, где был и откуда приехал Бестужев; уйти поскорее, вот чего желал он только.
Между тем вице-канцлер опять произнес:
– Мне, кстати, нужно сказать вам несколько слов по поводу сегодняшнего моего доклада…
– Простите, мне некогда, – начал было Лесток.
– По приказанию ее величества, – сказал Бестужев. Лесток остановился – он должен был выслушать, если дело касалось приказания императрицы. Однако он хотел выслушать стоя, но Алексей Петрович имел жестокость придвинуть ему стул.
Лесток был в таком состоянии волнения, что уже не мог долее сопротивляться. Он опустился на стул, тяжело дыша; он был весь в испарине и очень красен.
– В чем дело? – спросил он наконец.
– Ведь вы, кажется, хорошо знакомы с Шетарди?
– Да, как и со всеми, – ответил Лесток, поежившись.
– Но все-таки между вами и французским послом существует некоторая интимность?
– Никакой особенно… Я люблю приятное общество…
– Да, я знаю, – сказал Бестужев («и французские деньги!» – мелькнуло у нею). – Ну, так знаете что? – продолжал он, – намекните ему, чтобы он уехал отсюда… в отпуск домой, во Францию…
– Домой, во Францию? – переспросил, разинув рот, Лесток. – Как? Чтоб французский посол уехал домой?
– Да, это будет полезно для него.
– И на это государыня согласна?
– Официально от ее имени нельзя сказать это, во-первых, потому, что императрица не желает полного разрыва с Францией, а во-вторых – эти несчастные две тысячи, которые ссудил ее величеству Шетарди, когда она была цесаревною… Но дело в том, что это вовсе не оправдывает его дальнейшего поведения: оно слишком скомпрометировало его.
– Да… но… в таком случае… – растерянно проговорил Лесток, – что же будет с мирным договором со Швецией? Ведь этак Нолькен уедет…
– И пусть его уезжает!
– Значит, разорительная война продолжится?..
