Агнесса чуть ли на одной ножке запрыгала от радости. Попутно и непроизвольно Шабанов отметил непривычное ее произношение: в том, что она русская, сомнений не было, но так обычно говорят иммигранты, живущие в иноязычной среде. Слышится и некая старомодность выражений, и одновременно, неправильно расставленные ударения, что делает ее болтовню безобидной и милой.
— О, не нужно клятв! Я верю! — она положила себе морковь. — Мне сказала твоя маменька. А теперь съедай все!
У него чуть вилка не выпала, хорошо, вовремя спохватился — с кем имеет дело. Играя дурака, нельзя ничему удивляться…
Герман спокойно отрезал кусочек (надо же, ужарилось!), прожевал и еще раз скрыл чувства. Ее недоразвитость, похоже, касалась лишь области общения с людьми; относительно дел житейских и особенно кулинарных, было все в порядке.
— Очень вкусно! — одобрил он. — Узнаю маменькин рецепт!
На лице Гани медленно вызрела гримаса крайнего разочарования, чуть ли не до слез! В детстве это называлось — скуксилась…
— Так плохо, да?.. Я старалась…
— Да нет, отлично! — искренне похвалил он. — Замечательно!
— У твоей маменьки не получилось, потому что для мяса по-французски непременно нужен майонез «провансаль», — тихонько оживая, заговорила Агнесса. — И голландский сыр… У вас же в деревне не было таких продуктов. А домашний сыр, который делает твоя мама, очень вкусный, но вовсе не идет для этого блюда. Зато он у твоей маменьки получается очень вкусный, особенно мне понравился с острым перчиком. Кстати, я принесла немного и положила в холодильник. Почему ты не стал есть?
«Спокойно, Шабанов! — приказал он себе. — Можешь и не то услышать…»
Это была чистая правда! Однажды будучи в отпуске он попросил мать сготовить такое блюдо и даже рецепт записал, но у нее получилось обыкновенное жареное мясо. Он тогда и виду не подал, ел и нахваливал…
— Ты давно была у моей матушки? — будто невзначай спросил Герман, уплетая за обе щеки.
— Вчера…
— И как там моя старушка?
Агнесса будто на глазах повзрослела, улыбнулась печально, вздохнула:
— Она же со второго полугодия снова на работу вышла… Говорит, денег не хватает, дело у твоего папеньки отняли и самого чуть не посадили в тюрьму. А твой перевод получила, радовалась… Но все равно детей доучивать надо, бросить не может. Нервы у нее совсем расшатаны, за тебя сильно переживает, неладное чувствует. Успокоила, как могла…
Чтобы скрыть свои чувства, Шабанов сам положил с противня две порции сразу и стал есть без ножа, отрывая куски зубами.
— Привет мне привезла?
— Понимаешь, я не могла ей открыться, — вдруг призналась Агнесса. — Сказать, что видела… Намекнула, дескать, с тобой все хорошо. Ты скоро вернешься и все расскажешь сам… С тобой на самом деле теперь все будет хорошо!
— Да я и не сомневаюсь! Но мать есть мать…
Она так же быстро превратилась в девочку-подростка.
— О, Герман! — засмеялась и загримасничала. — Я видела твой самолетик! Он мне так понравился!
— Какой самолетик? Который на шкафу?
— Нет, который вы с папенькой делали!
— Это махолет, — серьезно поправил Шабанов.
— Ну, махолет!.. Такой интересный, много всяких забавных штучек. И красивый! Я представила, как лечу на нем! А люди смотрят с земли и говорят — вон белая птица летит!
— У тебя белая лодка лучше…
— Нет правда, Герман! Ты позволишь мне когда-нибудь полетать на твоем махолетике?
— Да ради бога! Сколько захочешь!
— Спасибо!.. Но сначала научишь, я же не умею, не знаю, как!
— Там все просто, крути педали и все, — надо было сменить тему, пока сам не поверил в то, что говорил. — Скажи мне, Агнесса, ты вообще-то чем занимаешься? Ну кроме дойки коровы и приготовления пищи? В свободное время?
— Чем я занимаюсь? — вновь погрустнела она. — Это очень скучно, Герман…
— Должно быть, вяжешь? Или вышиваешь крестиком, на пяльцах?
— Вязать и вышивать весело!.. Но некогда, слишком много работы. Дедушка иногда запирает меня в лаборатории на замок!
— Это тот самый Лев Алексеевич?
— Да, тот самый… Нет, он хороший и добрый. Я понимаю, нужно много работать… — Агнесса легкомысленно вздохнула. — Но так хочется везде побывать, посмотреть на мир…
— Что же делаешь в лаборатории, если не секрет? — нажал Шабанов.
— Никакого секрета… Как бы тебе объяснить?.. Ну, это можно назвать молекулярной оптикой. Чтоб не прибегать к другим терминам…
— Чем-чем? — не сдержался Герман и сделал вид, что не расслышал.
— Молекулярной оптикой! Это не совсем точно, но примерно так!
Он разговаривал с ней, как со слабоумной, а перед ним сидел настоящий ученый, коль знал даже о молекулярной оптике — кажется, разделе физики, о котором Шабанов где-то что-то слышал…
— Я же говорю, очень скучное занятие, — она заметила выражение его лица. — Но приходится отдавать этому почти все время… Скажи, а что у тебя со слухом?
Герман мысленно облегченно вздохнул и даже изворачиваться не стал.
— Катапульта… Лопнул сосуд, какое-то осложнение или воспаление…
