— Не говорил, не говорил... пугать не хотел, — проворчал кхандец. — А вот это видел?
В руках проводник держал толстую, распушенную веревку. Ею он каждую ночь окружал лагерь, и на недоуменный вопрос Фолко ответил лишь: мол, спать спокойнее будет...
— Она-то у меня как раз отваром коры
— Тьфу, пропасть! Расплющи тебя Хругнир за такие рассказы на ночь! — сплюнул Малыш. — Пугает тут еще...
Фолко улыбнулся в темноту. Малыш, боящийся страшных историй на ночь, — на это стоило поглядеть.
Затеплился огонек костра. Несмотря на сильный ливень, под пологом листвы
За будничными походными хлопотами они старательно отгораживались от мысли, что потеряли Эовин. Никто не мог выжить в том пекле, что бушевало над равниной всего лишь несколько часов назад.
Хоббит лежал на спине, и жесткий корень
«Двери Ночи... — думал хоббит. — А за ними — пустота... холодная, всепроникающая, безмолвная... Пустота, забвение, черное беспамятство... Эльфы говорят о «подарке» Единого... После «лесной гибели Перворожденные воплощаются здесь, на земле, — в люди? Неужто их ждет такая же судьба? Только не здесь — там, в конце тайных путей, что берут свое начало от Дверей Ночи... И Ниенна оплакивает, наверное, каждого уходящего этой скорбной дорогой, но что значат слезы ее? Или они смягчили боль ожогов в последние минуты Эовин? А если нет — то к чему они?..
Ты виноват в ее смерти, Фолко, — с беспощадной прямотой сказал себе хоббит. — Ты и никто другой. Мог ведь не брать девчонку с собой — но нет, поддался на уговоры гномов, а почему? Да потому, что хотел поддаться. Уж больно льстил тот восторг, с каким глядели на тебя...»
Тянущая, сосущая боль не отступала, и он знал, что теперь ему придется вечно оставаться с ней — до самого конца его земного пути, а быть может, не отпустит и по ту сторону Гремящих Морей...
«Однако, клянусь бородой Дьюрина, ты обязан справиться с этим! Пусть боль и скорбь пребудут с тобой — но они не должны лишить тебя силы. Главная цель не достигнута, назавтра предстоит тяжелый переход через выжженную степь — ты должен выдержать!»
Усилием воли хоббит заставил боль отступить.
— Эгей, что пригорюнились? — Он знал, что говорит натянуто-весело, но ничего не мог уже сделать с собой. — Хватит бородами землю мести, почтенные! Скажите лучше, что произошло во вчерашнем сражении?
Торин поднял глаза, словно очнувшись ото сна:
— Во вчерашнем?
— Ну да! В жизни не видывал ничего более кровавого... и дикого.
— Это точно! — эхом откликнулся кхандец. — Никогда б не подумал, что такое на свете бывает...
— Слишком много нелепиц, — продолжал хоббит. — Перьерукие — откуда их столько? Идут лавиной, без строя, словно сам Моргот гонит, а задуматься не дает. Четверти войска хватило бы, чтобы покончить с этими повозками, а остальные не оставили бы от харадримов и мокрого места!
— Тхеремцы тоже хороши, — подхватил Торин. — Где все их войско? Почему невольники? Зачем оборонять уже обреченную землю?
— Не такую уж, как выяснилось, и обреченную, — возразил Маленький Гном. — Харадримы, конечно, своих тоже почти всех положили — а перьерукие где?
— Кабы эти перьерукие не были такими дураками... — начал Торин.
— Какие есть, с теми и дело имеешь, — оспорил Малыш. — Верно, знали харадримы...
— Что враги их глупцы? Тогда отчего ж раньше не остановили? — не унимался Торин. — Откуда тхеремцы могли ведать, что перьерукие все, как один, кинутся разносить по досочкам повозки? Что ни один из них не продолжит атаку? Это ж ведь бред первостатейный был — возы те пускать...
Малыш пожал плечами:
— Фолко б, наверное, сказал: «Мол, Свет виноват...»
— Может, и виноват, — отозвался хоббит. Казалось, он уже терял интерес к им же начатому разговору, а пальцы его нетерпеливо теребили эльфийский перстень. — Откуда нам знать?..
