– Дома сейчас все хорошо, – успела шепнуть Джейн. – Мама с папой помирились.
– Рад за тебя, – сказал Виккерс.
– Папа обещал больше не ухаживать за женщинами, – добавила Джейн.
– Счастлив слышать это, – ответил Виккерс.
Мать окликнула ее через зал:
– Мне надо идти!
Джейн торопливо сползла со стула и бегом бросилась за матерью. Прежде чем скрыться за дверью, девочка обернулась и помахала ему рукой.
«Бедняжка, – подумал он. – Что ее ждет? Будь у меня такая дочь…» Он тут же прогнал эту мысль. У него не было дочери. У него была полка с книгами, его ждала рукопись – его надежда и возможный успех. И вдруг все показалось ему таким ничтожным, включая и его лишенный смысла успех. «Книги и рукописи, – думал он, – можно ли строить жизнь только на этом?»
Перед ним, как и перед каждым сейчас, стояла проблема, как жить дальше. Долгие годы мир находился в страхе перед возможной войной. Вначале была безысходность, бегство от окружения и от себя, потом чувство обреченности притупилось, оставив какую-то саднящую ранку в глубине души, его перестали замечать, сжились с этой ноющей болью…
«И ничего странного в появлении фантазеров нет», – сказал он себе. Он и сам жил вне действительности со своими книгами и рукописями.
Он поискал ключ под цветочным горшком на террасе, но его там не оказалось. И он вспомнил, что оставил дверь открытой, чтобы Джо мог попасть в дом.
Он повернул дверную ручку и вошел, на ощупь в темноте добрался до стола и зажег лампу. Под лампой лежал клочок белой бумаги, на котором размашистым почерком было написано:
Он услышал шорох и, повернувшись, заметил, что на террасе кто-то покачивается в его любимом кресле-качалке. Зажженная сигарета выписывала в темноте замысловатые кривые.
– Это я, – раздался голос Гортона Фландерса. – Вы уже поужинали?
– Я перекусил в поселке.
– Жаль, я принес бутерброды и пиво. Я думал, вы будете голодны, и, зная вашу любовь к стряпне…
– Спасибо, – сказал Виккерс, – пока я сыт. Может, поедим попозже.
Бросив шляпу на стол, он вышел на террасу.
– Я занял ваше место, – забеспокоился Фландерс.
– Ничего страшного, – ответил Виккерс.
– Какие новости? У меня дурная привычка не заглядывать в газеты.
– Ничего нового. Все те же разговоры о войне.
– Они не прекращаются уже добрых тридцать лет. Но пока все же дело ограничивалось локальными конфликтами. Правда, мировая война могла вспыхнуть по меньшей мере раз двенадцать.
– Я как-то никогда об этом не задумывался, мистер Фландерс. Однако, полагаю, никому не хочется воевать, – сказал Виккерс.
– Так-то оно так, да не всегда стремление к миру позволяет предотвратить войну. Сколько раз великие державы оказывались перед выбором – начать войну или уступить. И они всегда уступали. Однако так происходит лишь последние тридцать лет. Вам не кажется, мистер Виккерс, что появился какой-то новый фактор?
– Я, пожалуй, не вижу никакого нового фактора. Человек остался человеком. Люди не всегда воевали. В 1945 году они закончили самую страшную в истории войну.
– С тех пор возникало немало поводов, вспыхивали местные конфликты, но не мировая война. Как вы думаете, почему?
– Мне трудно сказать.
– А я считаю, что все дело в появлении нового фактора.
– Может, это страх перед новыми видами оружия?
– Может, и так, – согласился Фландерс, – но страх – удивительное чувство. Он в равной мере может и вызвать войну, и помешать ей. Однако не думаю, мистер Виккерс, что страх является единственной причиной поддержания мира.
– Вы полагаете, существует некий психологический фактор?
– Не исключено, – ответил Фландерс, – как не исключено и вмешательство.
– Вмешательство? Чье?
– Затрудняюсь ответить на ваш вопрос. Но я уже давно одержим этой мыслью, и не только в связи с последними событиями. Столетие назад с нашим миром что-то произошло. До тех пор наблюдался медленный прогресс, почти не менялся образ мыслей. И вдруг мелко семенившее человечество двинулось вперед семимильными шагами. Люди изобрели автомобиль, телефон, кино, летательные аппараты. Появились радио, телевидение… И четверти века не понадобилось, чтобы классическая физика уступила место новой форме мышления. Человеческий разум принял свое невежество как должное, столкнувшись с атомом и электронами. Появились такие науки, как атомная физика, квантовая электроника. Физики вдруг набрались храбрости и заявили, что не знают, почему электроны ведут себя именно так, а не иначе.
– Вы хотите сказать, – прервал его Виккерс, – произошло нечто, что сбило человека с его пути? Но так случается не впервые. Был Ренессанс, и была Промышленная революция.
