Колдун махнул рукой и факел в руках жреца потух, а путы, которыми была привязана ведьма, начали рваться. И одновременно Кельвирея почувствовала, что тело вновь послушно, черное колдовство потеряло над ней свою власть. Еще немного, и колдун сбежит, прихватив с собой ведьму. Меч за плечом, быстро достать невозможно, да и шорох лезвия привлечет внимание колдуна, зато ножны кинжала на поясе, надо рискнуть. Тренированное тело воительницы метнулось к так кстати отвернувшемуся от помоста колдуну, рукоять кинжала привычно легла в ладонь. Колдун подхватил тело ведьмы. Еще чуть-чуть, Единый, не дай ему сейчас исчезнуть! И она успела, левая рука легла на шею, а правая ударила кинжалом в печень колдуна. Но Единый отвернул свой лик от воительницы, кинжал остановился. Руку пронзила страшная боль, которая начала стремительно распространяться по телу, колдун удивленно вскрикнул «твою мать!» и мир взорвался болью.
Боль, весь мир состоит из боли. Боль накатывает подобно волнам. Порой боль ослабевает, чтоб через мгновение накатить с удвоенной силой. От боли невозможно ни убежать, ни защититься, Кельвирея тонет в реке боли. Сознание фиксирует какие-то бессмысленные отрывки. Падение тела, тело лежит на полу… боль… ее тело… пол теплый… боль… «твою мать»… боль… «девка решила в героев поиграть»… боль… «тыкать ножиком»… боль… «второй печени не имею»… боль… «броник восьмидесятого уровня попортила»… боль… «дитя, не слушай, дядя ругается»… боль… «что значит живая? не мешай дяде ругаться»… «невозможно»… боль… «любопытно»… легкое касание… дикая боль, боль намного превосходящая все, что было ранее… «ушастый реанимобиль»… и вдруг боль ушла, оставив после себя пустоту, абсолютную пустоту, абсолютное ничто.
Ничто дрогнуло под натиском медленно пробуждающегося сознания, подобно пузырям на воде всплывали мысли. Кто я? Я – Кальвирея, воительница Единого. Где я? Не знаю, я ничего не вижу и не слышу, последнее, что помню это теплый каменный пол. Но разве камень бывает теплый? Наверное, я не знаю. Как я здесь очутилась? Не знаю, последнее что помню, я убила колдуна… или не убила? Колдун Архахаар силен, он убил многих, многих сильных воинов, воителей, инквизиторов. Скорее он меня убил. Но тогда где я? На сады Единого это совсем не похоже. Неужели он настолько силен, что убитые им лишены посмертия в садах Единого?
– Кхе, кхе, извините что вмешиваюсь. Во первых, здрасьте вам наше колдунское. Во вторых, посмертие оно для мертвых, а ты живая, хотя и в неважной форме. В третьих, сейчас девочку родичам сдам, тебя разбужу и нормально поговорим. Пока же придется тебя посильнее усыпить, твой разум вряд ли выдержит, тут сейчас разговорчики начнутся, сопли радости и прочие обниманцы.
И снова было ничто. Лишь где-то далеко-далеко, безостановочно бухал кузнечный молот.
– Ну все, красавица, пора просыпаться. На счет три ты откроешь глаза. Только сразу предупреждаю, не дергайся, тело тебя еще очень плохо слушается, да и сил у тебя мало. Как проснешься, лежи и слушай, все равно больше ничего сделать не сможешь. Один, два, три.
Кельвирея словно вернулась в свое тело. Глаза видели полутемную комнату, тело чувствовало, что лежит на мягкой удобной постели, воздух был свеж и тих. Сил не было совершенно. Возле кровати на каком-то бесформенном тюке сидел молодой темноволосый мужчина, одетый в белую рубаху без рукавов и светлые же штаны. Губы мужчины шевельнулись
– С добрым утром. Точнее с добрым полуднем. Пить хочешь? Если да, то кивни. Только тихонечко.
Сил воительницы едва хватило на то, чтобы слегка склонить голову. Мужчина встал, взял кружку, положил в нее какую-то палочку и поднес эту палочку к губам девушки.
– Это соломинка, в кружке вода. Вода не отравлена, две недели тебя выхаживали не для того, чтобы сейчас прикончить, хотя… короче вода обычная родниковая, просто втяни ее через соломинку.
Свежая холодная вода оросила пересохший рот. Стало легче, но распухший язык слушался с трудом.
– Спа… си… бо – Кельвирея не узнала собственный голос, напоминавший в данный момент воронье каркание.
