– Когда она ушла из школы, – продолжал Брид, – ее никто никуда не приглашал. И подруг у нее не было, а ее отцу и в голову не приходило дать ей денег, ей и пойти было некуда. И знаете, что она делала?
– Нет.
– Запрется, бывало, вечером у себя в комнате, заведет пластинку и играет в унисон на кларнете. И по моему мнению, самое большое чудо нашего века – это то, что такая девица нашла себе мужа.
– Сколько хотите за этого ангела? – спросил водитель такси.
– Я же вам сказал – не продается.
– Наверное, сейчас уже никто из мастеров такую работу делать не умеет? – сказал я.
– У меня племянник есть, он все умеет, – сказал Брид, – сын Эйзы. Очень шел в гору, мог бы стать большим ученым. А тут сбросили бомбу на Хиросиму, и мальчик сбежал, напился, пришел ко мне, говорит: хочу работать резчиком по камню.
– Он у вас работает?
– Нет, он скульптор в Риме.
– Если бы вам дать хорошую цену, – сказал водитель, – вы бы продали этот памятник?
– Возможно. Но цена-то ему немалая.
– А где тут надо высечь имя? – спросил водитель.
– Да тут имя уже есть, на подножии, – сказал Брид.
Но мы не видели надписи, она была закрыта венками, сложенными у подножия статуи.
– Значит, заказ так и не востребовали? – спросил я.
– За него даже и не
– Но так и не вернулся? – спросил я.
– Нет. – Марвин Брид отодвинул ногой ветки, чтобы мы могли разглядеть надпись на пьедестале. Там была написана только фамилия. – И фамилия какая-то чудная, – сказал он, – наверное, потомки этого иммигранта, если у него были, уже американизировали свою фамилию. Наверное, они давно стали Джонсами, Блейками или Томсонами.
– Ошибаетесь, – пробормотал я.
Мне показалось, что комната опрокинулась и все стены, потолок и пол сразу разверзлись, как пасти пещер, открывая путь во все стороны, в бездну времен. И мне привиделось, в духе учения Боконона, единство всех странников мира: мужчин, женщин, детей, – единство во времени, в каждой его секунде.
– Ошибаетесь, – сказал я, когда исчезло видение.
– А вы знаете людей с такой фамилией?
– Да.
Там была высечена моя фамилия.
По дороге в гостиницу я увидел мастерскую Джека «Уголок любителя», где раньше работал Фрэнклин Хониккер. Я велел водителю остановиться и подождать меня.
Зайдя в лавку, я увидел самого Джека, хозяина всех этих крошечных паровозов, поездов, аэропланов, пароходов, фонарей, деревьев, танков, ракет, полисменов, пожарных, пап, мам, кошек, собачек, курочек, солдатиков, уток и коровок. Человек этот был мертвенно-бледен, человек этот был суров, неопрятен и очень кашлял.
– Какой он был, Фрэнклин Хониккер? – повторил он мой вопрос и закашлялся долгим-долгим кашлем. Он покачивал головой, и видно было, что он обожает Фрэнка больше всех на свете. – На такой вопрос словами не ответишь. Лучше я вам покажу, что это был за мальчик. – Он снова закашлялся. – Поглядите, и сами поймете.
И он повел меня в подвал при лавке, где он жил. Там стояли двуспальная кровать, шкаф и электрическая плитка. Джек извинился за неубранную постель.
– От меня жена ушла вот уже с неделю. – Он закашлялся. – Все еще никак не приспособлюсь к такой жизни.
И тут он повернул выключатель, и ослепительный свет залил дальний конец подвала.
Мы подошли туда и увидели, что лампа, как солнце, озаряла маленькую сказочную страну, построенную на фанере, на острове, прямоугольном, как все города в Канзасе. И беспокойная душа, любая душа, которая попыталась бы узнать, что лежит за зелеными пределами этой страны, буквально упала бы за край света.
Все детали были так изумительно пропорциональны, так точно выработаны и окрашены, что не надо было даже прищуриваться, чтобы поверить, что это жилье живых людей, все эти холмы, озера, реки, леса, города – все, что так дорого каждому доброму гражданину своего края.
И повсюду тонким узором вилась лапша железнодорожных путей.
– Взгляните на двери домиков, – с благоговением сказал Джек.
– Чисто сделано. Точно.
– У них дверные ручки настоящие, и молоточком можно постучать.
– Бог ты мой!
– Вы спрашивали, что за мальчик был Фрэнклин Хониккер. Это он выстроил. – Джек задохнулся (от кашля).
– Все сам?
– Ну, я тоже помогал, но все делалось по его чертежам. Этот мальчишка – гений.
– Да, ничего не скажешь.
– Братишка у него был карлик, слыхали?
– Слыхал.
– Он снизу кое-что припаивал.
– Да, все как настоящее.
– Не так это легко, да и не за ночь все построили.
– Рим тоже не один день строился.
– У этого мальчика, в сущности, семьи и не было, понимаете?
– Да, мне так говорили.
– Тут был его настоящий дом. Он тут провел тыщу часов, если не больше. Иногда он и не заводил эти поезда, просто сидел и глядел, как мы с вами сейчас.
