— У хороших бриллиантов должна быть такая огранка, — говорит Элен, — чтобы свет не проникал сквозь грани в нижней половине камня. — Она суёт ожерелье хозяйке в руки и говорит: — В рубинах… оксид алюминия… посторонние вкрапления в камне, называется «рутиловые включения», придают камню мягкий розоватый оттенок, если только ювелир не обработает камень высокой температурой.
Хороший способ забыть о целом — пристально рассмотреть детали.
Две женщины сидят так близко друг к другу, что их колени соприкасаются. И головы тоже — почти. Женщина в цыплятках уже не плачет.
У неё на глазу — ювелирная лупа.
Мёртвые цветы отодвинуты в сторону, и весь столик завален искрящимися розовыми камнями и золотом, прохладным белым жемчугом и синей ляпис-лазурью. Мерцание жёлтого и оранжевого. Мягкое матовое серебро и ослепительно белые отсветы.
Элен держит в ладони зелёный камень размером с яйцо. Он такой яркий, что лица обеих женщин кажутся зеленоватыми в отражённом свете.
— Это искусственный изумруд. Видите, там внутри как бы крапинки? В настоящих камнях их нет.
Женщина внимательно сморит сквозь лупу и кивает головой.
И Элен говорит:
— Я не хочу, чтобы вы обожглись, как я. — Она запускает руку в косметичку и достаёт что-то жёлтое и блестящее. — Эта сапфировая брошь принадлежала известной киноактрисе, Наташе Врен. — Она вынимает из косметички кулон в виде розового сердца в обрамлении маленьких бриллиантиков. — Этот берилловый кулон в семьсот каратов когда-то принадлежал румынской королеве Марии.
Я уже знаю, что она скажет, Элен. В этой куче дорогих украшений, говорит она, живут духи давно уже мёртвых людей, всех прежних владельцев. Всех, кто мог себе это позволить. Где теперь их таланты, ум и красота? Их пережил этот декоративный мусор. Богатство, успех, положение в обществе — всё, что олицетворяли собой эти камни, — где всё это теперь?
С одинаковой причёской и макияжем, эти две женщины, сидящие рядом, могли бы быть сёстрами. Или мамой и дочкой.
И это ещё не всё. Но обо всём остальном — когда мы вернёмся в машину.
Мона на заднем сиденье говорит:
— Ну что, нашли?
И я говорю: да. Но этой женщине это уже не поможет.
Всё, что она от нас получила: это роскошная причёска и, может быть, стригущий лишай.
Устрица говорит:
— Покажи нам, что это за песня. Ради чего мы катаемся по стране.
И я говорю: ни хрена. Я запихиваю вырванную страницу в рот и жую. Ужасно болит нога, и я снимаю ботинок. Я продолжаю жевать. Мона засыпает. Я продолжаю жевать. Устрица смотрит в окно на какие-то сорняки на пустыре.
Я глотаю прожёванную бумагу и засыпаю тоже.
Я просыпаюсь уже в дороге. На пути в следующий город, в следующую библиотеку, может быть, к следующему «Волшебному макияжу». Я просыпаюсь, и выясняется, что мы проехали уже триста миль.
На улице почти стемнело. Элен говорит, глядя прямо перед собой:
— Я слежу за расходами.
Мона садится и чешет голову, запустив обе руки в дреды. Потом прижимает пальцем внутренний уголок глаза и снимает натёкшую слизь. Вытирает палец о джинсы и говорит:
— Где будем ужинать?
Я говорю Моне, чтобы она пристегнулась.
Элен включает фары. Кладёт на руль руку, вытянув пальцы, и пристально смотрит на свои кольца. Она говорит:
— Когда мы найдём «Книгу теней», когда получим полную власть над миром, когда станем бессмертными, и у нас будет всё, и все нас будут любить, — говорит она, — вы всё равно останетесь мне должны двести долларов за косметику.
Она выглядит как-то не так. У неё что-то не то с волосами. Её серьги. Серьги с большими розовыми и красными камнями, сапфирами и рубинами. Их нет.
Конечно, это была не одна ночь. Просто по ощущениям все ночи слились в одну. Каждая ночь. Пересекая Неваду и Калифорнию, Техас, Аризону, Орегон, Вашингтон, Айдахо и Монтану. Они одинаковые, все ночи, когда ты в дороге. И поэтому кажется, будто ночь — одна.
В темноте все города и места — одинаковые.
— Мой сын Патрик, он не умер, — говорит Элен Гувер Бойль.
Он умер. Я видел запись о смерти в окружном архиве. Но я молчу.
Элен сидит за рулём. Мона и Устрица спят на заднем сиденье. Спят или слушают наш разговор. Я сижу рядом с Элен на пассажирском сиденье. Я прижимаюсь к дверце, чтобы быть как можно дальше от Элен. Я положил руку под голову и слушаю, не глядя на Элен.
А Элен говорит, не глядя на меня. Мы оба смотрим прямо перед собой, на дорогу, освещённую светом фар.
— Патрик в больнице «Новый континуум», — говорит она. — И я верю, что когда-нибудь он поправится.
На сиденье между нами лежит её ежедневник в красном кожаном переплёте.
Пересекая Северную Дакоту и Миннесоту. Я спрашиваю у Элен, как она узнала про баюльные чары.
Своим розовым ногтем она нажимает какую-то кнопку — включает систему автоматического регулирования скорости. Потом нажимает ещё одну кнопку и включает дальний свет вместо ближнего.
— Я работала продавцом-консультантом в «Skin Tone Cosmetics», — говорит она. — Мы тогда жили в кошмарном трейлере, — говорит она. — Мы с мужем.
Его звали Джон Бойль. Я видел запись о смерти в окружном архиве.
