Потом Кириллу не раз придется петь эти слова, и всегда у него будут холодеть руки и щеки. Но в первый раз, у костра, нервный холод обжег его так, что остановилось дыхание.
Лица были оранжевыми от огня, а огонь был как флаг «Капитана Гранта» на штормовом ветру.
Митька приткнулся к Кириллу и положил ему на колени кудлатую голову. Замер.
Дед резче ударил по струнам и закончил последний куплет:
И опять тихо сделалось. Даже неяркий желтый месяц опустился к самой земле и слушал тишину, похожую на эхо песни.
- Вот это колыбельная! - шепотом сказал Юрка Кнопов.
- Откуда она? - спросил Саня.
- Издалека, - сказал Дед. - Я слышал ее в комсомольском лагере под Петрозаводском, давно еще. Но и там не знали, кто ее сочинил.
«Это почти про нас, - подумал Кирилл. - Как мы сегодня… Не совсем про нас, но похоже…»
Дед сидел, задумавшись и поглаживая гитару, как добрую собаку. «Он больше всех боялся сегодня, - подумал Кирилл. - Во-первых, за весь экипаж, во-вторых, за своего Митьку, который был впереди… Митька заслужил такую колыбельную…»
- А почему… - начал Кирилл и замолчал. Он хотел спросить, почему Дед не пел эту песню раньше. Не спросил, понял. Надо было иметь право на такую песню.
Теперь они имели это право.
- Давай еще раз, - попросил Кирилл.
- Что ж, давай, - просто и охотно сказал Дед.
Кирилл сел с ним рядом. Он не чувствовал ни капельки смущенья, никакой нерешительности, он хотел петь. Он сейчас словно целиком состоял из этой песни. Два голоса - глуховатый и ясный - слились в первой фразе:
Юрки, сидевшие рядом, еще плотнее придвинулись друг к другу.
- Так… Просто песня, - сказал Кирилл Женьке, когда они шли от оврага после встречи с Чирком. - А почему ты спрашиваешь?
- Она незнакомая какая-то. И хорошая… Ты ее поешь хорошо.
Вот сейчас Кирилл почему-то смутился, хотя Женька не первый раз хвалила его пение. И от смущения заговорил сердито:
- Ты, смотри, не вздумай болтнуть про Чирка.
- Не вздумаю, - рассеянно сказала Женька. - А ты не притворяйся суровым, ты не такой.
- А какой? - растерянно спросил Кирилл.
- Ну… я не знаю.
- Не знаешь, а влюбилась в третьем классе, - пробормотал Кирилл. Он хотел быть язвительным, но, кажется, покраснел.
- В третьем классе все было проще, - серьезно проговорила Женька. - В третьем классе ты пел песни про Чебурашку, а не такие, как эта… «Колыбельная».
- Это песня про то, как люди боятся, - вдруг сказал Кирилл. - Знаешь, бывает так: ветер, огонь, гроза. Люди боятся, но идут.
- Куда?
- «Куда»… - усмехнулся Кирилл. - Куда надо. Ясно, что не кошельки таскать!
- Ну вот, - огорченно сказала Женька. - Сам заступился за Чиркова, а теперь…
- А я не про него…
- А про кого?
- Вообще…
- Странный ты, Кирилл.
- Почему?
- Не знаю… Ты похож на Тиля Уленшпигеля.
- Перегрелась ты на солнышке, - сказал Кирилл и представил себя со стороны, как в зеркале.
- Нет, в самом деле. Такой же худой, и волосы… И… какой-то отчаянный. У тебя тоже пепел стучит в сердце?
- Да ну тебя, - пробормотал Кирилл и от большого смущения брякнул: - Ничего у меня не стучит. Урчит только - в животе от голода.
Тут же он понял, что сморозил глупость, и торопливо проговорил:
- По-моему, это ты отчаянная. Так носишься на велосипеде. Я даже не думал, что ты так можешь.
- Что ты! - обрадованно сказала Женька. - Это я с перепугу. Знаешь, как я перетрусила, когда в овраг скатывались!
- Ну вот, - сказал Кирилл. - Значит, эта песня и про тебя… Ну, пока…
Они стояли на углу улиц Грибоедова и Мичурина, и надо было расходиться.
