Потом он заморгал и отвернулся, и Кирилл его пощадил, не стал смотреть. Ведь у Чирка не было зеленого павиана Джимми.
– Поехали! – сказал Кирилл Женьке и с ходу взял скорость, чтобы проскочить брод. Хотя совсем рядом был мост.
Поднявшись на улицу Грибоедова, Кирилл и Женька пошли пешком. Женька неуверенно поглядывала на Кирилла. Наконец спросила:
– Ты считаешь, что это правильно?
– Да, – сказал Кирилл. – Считаю. А ты нет?
– Я… не знаю. Получается, что мы с ним заодно.
– Почему заодно? Он деньги отдаст… А тащить его к Еве или к директору на допрос я не обязан. А тебе что, хотелось?
– Ну, что ты… – прошептала Женька. – Но я думала, что надо.
– Не надо… Не могу я, Женька, – вдруг признался Кирилл. – Он идет такой понурый… Будто по правде преступник. Еще бы руки за спину заложил – и совсем.
– Руки он не мог, он велосипед вел, – тихо сказала Женька.
И Кириллу показалось, что она все поняла.
– Может быть, так и надо, – раздумчиво сказала Женька. – И Чиркову лучше, и всем. А то такое пятно на отряде…
– Вот вторая Евица-красавица, – усмехнулся Кирилл. – Вам бы универсальный пятновыводитель купить в химчистке.
– А что, разве я неправильно говорю?
– На чем пятно, ты сказала? – переспросил Кирилл.
– На всем отряде.
Кирилл посмотрел на нее сбоку и медленно, отчетливо сказал:
– Нет никакого отряда. Неужели ты не понимаешь?
Нет, она не понимала. Она очень удивилась.
– А что… есть?
– А ничего. Просто тридцать семь человек и Ева Петровна Красовская. Отряд – это когда все за одного. А у нас? Одного избивают, а остальные по углам сидят.
– Зря ты так, – примирительно сказала Женька.
– Нет, не зря. Почему никто не заступился? Ну, за меня и за других, на кого зря наклепали, – ладно…А за Чирка, когда его Дыба мучил?
– Не знали же…
– А почему не знали?
– Но он же не говорил.
– А почему не говорил?
– Ну… я откуда знаю?
– Знаешь. Потому что бесполезно было.
– Почему?
– А потому что боимся. Потому что шпана сильнее нас… хоть мы и гордость школы, правофланговый тимуровский отряд. Ура-ура! Зато у нас на смотре строя и песни первое место! За шефство над старушками благодарность. За вечер немецкого языка – премия…
– Ну чего ты, Кирилл… – жалобно сказала Женька – Разве это плохо?
– А помнишь, весной Кубышкин с синяками пришел? Его парни на хоккейной площадке излупили, просто так, ни за что. Кто-нибудь сказал, что надо заступиться? Хоть что-нибудь сделали? Одни охали, другие смеялись…
– Ты тоже смеялся.
– Нет, – сказал Кирилл. – Тогда я уже не смеялся. Но я тогда еще боялся многого…
– А… сейчас? – осторожно спросила Женька.
– А сейчас все равно… – усмехнулся он.
– Что все равно? – удивилась Женька.
– Все равно, боюсь или нет, – спокойно объяснил Кирилл. – Так, как Чирок, я бояться все равно не буду. Потому что он один, а у меня друзья есть.
– Да? – быстро спросила она и опустила глаза.
– Да… – сказал Кирилл, не поняв ее. И повторил: – А Чирок один.
– И поэтому ты его пожалел?
То ли насмешка, то ли пренебрежение почувствовалось в Женькином вопросе. А может быть, Кириллу это показалось. Но ответил он сердито:
– А кто придумал, что человека нельзя пожалеть? Если один раз человек не выдержал, разве его нельзя простить?
– Ну почему? Можно…
– И дело не только в Чирке. Еще мать у него…
– Я понимаю.
– Ничего ты, Женька, не понимаешь, – сказал Кирилл. – Потому что у тебя нет брата.
– Я же не виновата, что нет, – ответила она почти шепотом.
– Да ты не обижайся.
– Я не обижаюсь, – сказала она обрадованно. Они посмотрели друг на друга и разом улыбнулись.
– Про Чирка – никому, – предупредил Кирилл.
Женька торопливо кивнула несколько раз. Потом спросила:
– А твоему Антошке сколько месяцев?
– Три с половиной.
– Славный такой… И так песни слушает… Кирилл, а откуда та песня? Ну, которая "Колыбельная"… Она же не колыбельная в самом деле.
– Так, просто песня… – небрежно сказал Кирилл. И сразу вспомнил тот котел из ветра и волн и вырастающую на глазах гранитную стену с дурацкой надписью: "Ура, Маша, я твой", и Митьку-Мауса, пружинисто сжавшегося у бушприта…
– Боимся, братцы? – спросил Саня Матюхин. Тихо спросил, без обычной взрословатой нотки.
– Будто ты не боишься, – заметил Валерка.
– Есть маленько, – согласился Саня.
– Я тоже… маленько, – со вздохом сказал Митька-Маус.
Остальные промолчали.
…Когда в тросах стоячего такелажа начинает ровно и тонко свистеть ветер, это значит – сила его достигла шести баллов. На мачтах спортивных гаваней поднимают черные шары: сигнал, что парусным шлюпкам и яхтам не следует соваться на открытую воду. Конечно, случается парусникам ходить и при таком ветре, и покрепче, но дело это связано с риском. Все тут зависит от умения экипажа и надежности судна.
Сейчас ветер не свистел, а выл, троса гудели, а по озеру шли рядами пенные валы.
