В уезде N NN-ой губернии стоит деревня. Деревня небольшая, а удачная: и стоит на реке, и лес рядом.Так начинается сказка, в которой чего только нет: ведьмы, черти, русалки, лес, пустыня, водяной, вера, свет и тьма. Конечно же есть и Иван с Марьей. Есть начало и, возможно, конец.Книга проиллюстрирована современной художницей Мариной Межецкой.
В уезде N NN-ой губернии стоит деревня. Деревня небольшая, а удачная: и стоит на реке, и лес рядом. Рыбачьих семей больше всего будет; на Чапаевской, на самой долгой улице, что от оврага сильно вправо лежит, выше церкви, только и стоят что рыбацкие дома; да и первая изба, говорят, Александра Иваныча была, потому деревню по реке и назвали – Луковица. До сих пор ещё легенда жива, – её любят добрые и шутливые старики детям рассказывать, – что деревню императрица проезжала. Страшно императрицу путь затомил, но, по Божьей воле, она отодвинула перстнем каретную занавеску и Луковицу всё-таки увидела. Аккуратная махонькая деревня императрице понравилась, и она даже немного сказала так, чтобы как-нибудь Луковицу развить; но тут споткнулась лошадь и чихнула, карету дёрнуло, сразу, посереди мысли, чихнула и императрица, императрицын фаворит-министр сильно уколол ладонь ногтём мизинца, лишь бы не рассмеяться, и в мысль не вник. И императрица то ли от того, что не любила повторять сказанное, то ли от того, что фаворит не сделал вид, что не понял, замолчала и перстень от занавески убрала. Кое-кто из стариков ещё добавлял, что, когда занавеска расправилась, из складок выпорхала пыль, и императрица чихнула ещё раз, а фаворит закрякал в кулак, но это, конечно, сказка.
Большая дорога, проспект, разваливает деревню посередине, затем идёт мимо церкви и болота, а за мостом её лопухи на восток закругляют, и она, уже обросшая травинами, упирается в пристань. Рядышком горожане хотели строить пароходный завод, но только деревенских взбудетенили: повалили кирпичи в пыль и уехали. С тех пор мало кто ещё приезжал, и те не с толком; так, пристанью не пользуются даже деревенские рыбаки – проходила около странница, осердилась на беспорядок и прокляла её. Страшно и кирпичи брать. Делал из них Матвей Лягков конюшню, все лошади скоро и передохли. Вот и стоит теперь коробка с гнилой крышей; по Маяковской вверх от оврага – там она.
Вниз от оврага, по крутому спуску, бабы ходят бельё к реке полоскать. Подцепляют коромыслом корзины, осторожно спускаются – а там место тихое, и вода не сильно волнуется, и водяной то место не шибко любит. Редко кого он с плотины утягивает, в шутку если за простынь дёрнет.
Раньше в овраге днём еретники ворочались: после ночи храпели и покусывали друг дружку.
Луковичане, в основном, люди работящие; немного было тех, кто со злым отвращением глядели на труд и живыми, в лесу, под краснолиственной осиной, на могиле лешачихи, отдавали свою душу чёрту. Те, себя проклявшие, еретники и есть.
Обороченные оборванными старухами, они собирались в овраге; бабы, чтоб не сердить утопших, после полоскания выплёскивали в овраг грязную воду с опёнками. Старухи-еретники ползали на брюхах, икая и выборматывая наполовину забытые слова, слизывали мыльные ошмётки с плоских листьев изуродованных трав. ** года назад воры выбросили в овраг труп плотника Коли Ставрогина. Еретники мигом разорвали его на кусочки и, чавкая, жадно булькая соком из жил, подъели.
Вечером еретники, хватаясь за камешки, с шорохом скатывающиеся вниз, выскребались из оврага и отправлялись спать в провалившиеся могилы, в гробы некрещёных. Шатаясь, с грязными, расцарапанными ранами они брели вверх по Маяковской в сторону кладбища. Бестолковые глаза, вложенные в воспалённые глазницы, тянули за собой голову, протягивали шею в поисках острых углов, предметов, которые могли бы их раздразнить.
Воробьи, глядя на еретников, подскакивали на деревянных настилах и хихикали. Люди запирались в домах, запирали окна, потому что если увидишь идущего на кладбище еретника, то высохнешь. Часто еретники пролезали по трубам в бани плясать и греться, поэтому трубы накрывали железными листами с намалёванными крестами.
Честная земля долго не принимала умерших еретников, и они лежали без гниения, от досады и ревности вставая иногда и грызя тех, кто приходил ночью. Но хоть они и не гнили, наевшиеся другими трупами, черви приползали и к ссохлым еретникам, вороны растаскивали и их, старушечьи, жилы; истерзанные, проклявшие сами себя, трупы громко скрежетали от боли в могилах. Скрюченные еретники, шарящие во тьме в поисках незанятых могил, радовались, видя, как озлобленный старушечий труп кусал кого-нибудь из них. Не тонущие в сугробах зимой, скочущие по колосьям и травинам летом, разносились ночами далеко вширь крики тех, кто веселился, и тех, кого грызли.
