У всех нас есть маленькие слабости. Моей слабостью был парень, которого мой отец взял на работу. Парень, для которого, как говорили все вокруг, я слишком хороша. Тот, который, я знала, погубит меня. Но я ничего не могла с собой поделать. То, как звучал голос Ной Грейсона, когда он пел мне колыбельные виски в темноте; как прекрасно чувствовались его руки, обнимающие меня, как он носом утыкался в мои волосы — вот что заставило меня влюбиться в него. Его близость сделала меня слабой. Но теперь миллионы женщин засыпают, пока Ной поет историю любви, которую мы написали, хотя она никогда не предназначалась для этого мира. Самой большой ошибкой, которую я совершила, было не любить его, а думать, что он тоже любит меня. По крайней мере, так я думала до сих пор… *«Whiskey Lullaby» (Колыбельная виски) - Фраза используется для описания бесконечной тоски и одиночества. О человеке, который проводит одинокие вечера в баре, говорят: «Этой ночью только виски споёт ему колыбельную».
Переводчик: Светлана П
Редактор: Виктория К
Обложка: Виктория К
Вычитка и оформление: Больной психиатр
ЛЕТО 2016
Вдыхаю свежий аромат кондиционера для белья, пока несу полотенца в бельевой шкаф в конце коридора.
«Бог, твоя мама и я», — ревет радио в моей комнате.
Мой брат Бо выходит из своей комнаты с наушниками в ушах, подпевая какой-то песне, которую слушает.
— Эй, — зову я.
Бо начинает спускаться по лестнице, и я ударяю рукой по перилам, привлекая его внимание. Он выдергивает один из наушников.
— Вытри пол внизу.
Он со стоном откидывает голову назад.
— Да ладно тебе, Бо. Мне очень нужна помощь.
— Ладно... — проворчал он, прежде чем засунуть наушник обратно и сбежать вниз по лестнице.
Кладу полотенца в шкаф, затем направляюсь в мамину комнату. Она лежит в постели, откинувшись на подушки, и что-то пишет в своем дневнике.
— Я в порядке, детка, — говорит мама, прежде чем поднять взгляд. Ее глаза кажутся тусклыми и усталыми, но она пытается скрыть это одной из своих лучезарных улыбок.
Смотрю на часы.
— Ты сможешь принять лекарство через час, если оно тебе нужно.
— Я в порядке.
Стакан для питья на тумбочке пуст, поэтому я иду к прикроватному столику и беру кувшин, чтобы налить ей свежей воды.
Эта женщина была для меня всем. Она так хорошо заботилась обо мне, когда я росла, каждое ободранное колено, каждое чувство боли она перевязывала и целовала. Это то, что делает мама, и теперь я забочусь о ней. Только вот я не в силах залечить эту рану… и все еще пытаюсь принять это.
Сглатываю, прежде чем наклониться и поцеловать ее в щеку.
— Я люблю тебя, — шепчу я.
— И я люблю тебя, — отвечает мама, похлопав меня по руке.
— Пойду переоденусь в прачечной и вернусь.
Как только поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты, песня по радио меняется. Нежные ноты плывут в воздухе, сопровождаемые слишком знакомым голосом, и я застываю в изножье кровати, не в силах пошевелиться. Воспоминание о том, как Ной пел мне эту песню той ночью на дубе возле моей комнаты, сжимает мое сердце в тисках, и я перестаю дышать.
— О... боже, — шепчу я, закрывая глаза.
Как будто призрак поет для меня. Я не вижу его, но чувствую. Ощущаю. Вспоминаю все то, что так старалась забыть. На мгновение позволяю его голосу успокоить меня, как и много раз прежде, потому что хотя мой разум знал, что лучше не любить его, мое сердце было глупо. Так было всегда, когда речь заходила о плохом мальчике с красивым голосом.
— Ханна, — зовет мама, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. — Ты в порядке?
Молча киваю.
— Это просто... — Прочищаю горло: — Хм, странно. — Не весело смеюсь, качая головой. — Просто, я... я знала его, так что это странно.
Сочувственная улыбка приподнимает уголки ее губ.
— Иногда бывает трудно отпустить людей. — Мама вздыхает, указывая мне на край кровати. Я присаживаюсь, и она приподнимается, обхватив меня своими хрупкими руками. — Это заставляет меня задуматься, может быть, есть люди, которых мы не должны отпускать.
Мне хочется разрыдаться, но я отказываюсь тратить еще одну слезу на того, кого не могу иметь. Может быть, я и была глупой девчонкой, которая влюбилась в него, но не позволю ему погубить себя. Именно поэтому мне пришлось отпустить его.
— Эти слова... — шепчет мама мне на ухо. — Ему тоже больно, детка.
И это было самое трудное для меня: я влюбилась в того, кто, как мне казалось, любил меня в ответ.
— Ханна, вслушайся в слова…
— Это всего лишь песня, мама. Петь — его работа. — Откинувшись на спинку стула, смотрю на маму и качаю головой. — Это ничего не значит.
Она хмурится.
— Ты держишь все это внутри себя. Вы с ним попрощались?
Мое сердце бешено колотится в груди.
— Нет.
— Ты не сможешь двигаться дальше, когда у тебя нет завершения. — Она сжимает мою руку. — Ты должна попрощаться с этим мальчиком.
— Мам… Я не буду звонить ему для того, чтобы попрощаться. Прошло уже больше года, этот корабль давно уплыл.
— Я не говорю, что ты должна попрощаться с ним лично, ты просто должна обмануть свой разум. Напиши письмо, выскажи ему, почему тебе больно, выпусти все это, притворись, что отправила его. Это своего рода катарсис и может дать тебе некоторое чувство завершенности.
Киваю и, когда песня заканчивается, перевожу дыхание.
— Пойду постирать белье… — Поднимаюсь с кровати, выхожу в коридор и спускаюсь по ступенькам, гадая, как вообще можно научиться не любить того, кто когда-то был причиной твоей улыбки.
ОСЕНЬ 2016
Считаю шаги, наблюдая, как болтается шнурок на моем конверсе, когда маневрирую через переполненный терминал. Я почти уверен, что аэропорт Атланты — это внутренний круг ада… слишком много людей. Слишком много запахов и плачущих детей. Натыкаюсь на кого-то плечом и бормочу извинения себе под нос, но отказываюсь поднять глаза. Как бы неблагодарно это ни звучало: я не хочу делать еще одно селфи или подписывать еще один автограф. Честно говоря, я гастролирую только для того, чтобы чем-то себя занять. Чтобы не тосковать по ней…