— Ты видишь, как люди работают, а они тебя — нет. За два месяца умом трогались, представляешь?
— Нет! — воскликнул Краснов с полной искренностью.
— Вот именно, — Такэси вздохнул. — Если попадемся, нас упекут на год, а вам для начала по месяцу дадут. Правда, приезжим дают полное одиночество и без окна. Чтобы лучше усваивались законы. А законы весь месяц талдычат по трансляции.
— Ну, законы мы и так выучим, — сказал Краснов. — А сажать-то нас не за что: мы в бога не верим.
— Погоди, погоди, — Такэси нахмурился, — бог при чем? За бога не посадят, веруй ты хоть в загробную жизнь, хоть в амулет, можешь даже в абсолютный ген… При чем тут вера?
— За что же тогда у вас староверов сажают? Не понял…
Некоторое время Такэси молчал, соображая. Молчали и остальные.
— Кажется, мы одно слово по-разному понимаем, — решил наконец Кампай. — Ты вкладываешь в староверство некий религиозный смысл… Объясни, пожалуйста.
— Староверы, — объяснил Краснов, — это православные христиане, только в обрядах у них кое-что по-другому и Священное Писание кое в чем толкуют…
— Понятно, — перебил Такэси. — У нас иначе. По-нашему, старовер — это любой человек, который уверен, что старые знания могут быть использованы производительно.
— А разве нет?
— В производительных отраслях — конечно, да, — согласился Такэси, — но ими староверство не занимается. Нам интересно, какая ВООБЩЕ была раньше культура. Что писали в книгах, какие были законы, обычаи… Вот то же название нашей Лабирии — откуда?
— Вы изучаете историю, — сказала Светлана, оторвавшись от окна. — У вас запрещена история?
— Гм, — Такэси смутился, его староверы потупились. — Прости, Светлана, мое замечание носит вынужденный характер… Это слово… гм… ну, "история"… оно у нас имеет… м-м-м, ну, неприличный оттенок, понимаешь?
— Короче, — Иван, краснея, решился, — если говорят, что человек рассказывает истории или занимается историями, это характеризует его с самой дурной стороны. Понимаешь?
Светлана широко раскрыла глаза. Потом сердито сощурилась.
— Не понимаю и понимать не хочу. Я имею диплом учителя истории общеобразовательной школы второй ступени! История — это, мальчики, наука, без которой человек…
К концу своей короткой речи она говорила все тише и печальнее и остановилась, не договорив.
— Вот так история, — пробормотал Краснов.
— Не выражайся при даме, — Светлана скорбно усмехнулась. И отвернулась к окну.
Вагон пролетал как раз над широкой рекой.
— Колыма, — сообщил Иван.
— А Дебин есть? — спросил Краснов. Он там бывал в одном лагере.
— Есть, — ответил Иван.
— А что это в воде? — Светлана угрюмо кивнула на длинные гирлянды поплавков, стоящие вдоль течения. — Рыбу ловят?
— Это электростанция, — живо сказал Иван. — Их везде полно. Эти, большие — для серьезной энергетики. А есть временные, переносные. Достал из сумки, бросил в ручей — брейся. Или — свет в палатке…
Река давно осталась позади. Вдоль идеально прямой трассы мелькали ближние сопки, плыли дальние, помахала длинными лопастями очередная стая ветряков.
Светлана молчала мрачно, и все по этому поводу поглядывали на Такэси. Постепенно даже Краснов, незаметно для себя, признал за ним право на решающий голос.
— Хозяйка, — сказал наконец Кампай, — ты не обижайся, если уже можешь.
Светлана коротко пожала плечами и не ответила.
— Я понял вот что, — продолжал Такэси. — Вероятно, то, что ты называешь… историей, это и есть наше староверство.
— Браво! — ответила она резко. — Дождалась!
— Не обижайся, — повторил Кампай. — Ты пойми: то, что для тебя профессия, для нас — запрещенное любительство.
— Как браконьерство, что ли? — вмешался Краснов.
— Вот-вот-вот! — Кампай обрадовался. — Именно браконьерство!.. Кстати, браконьерство — это и у вас связано с убиванием животных?
— Рассказывай! — Светлана кивнула. — Кажется, это главное.
Она окончательно отвернулась от окна и уставилась на Кампая. Красновскую телогрейку она сбросила, осталась в халате на голое тело. Но Краснов давно забыл ревновать. Он тоже сосредоточился на будущем рассказе Такэси. Не то чтобы у капитана были основания для особой любви к истории, но такой полный запрет на неё, равный запрету на браконьерство, казался ему занятным. Впрочем, всё касаемое самосохранения казалось Краснову занятным, и с годами интерес усиливался.
— Дело это новое, — начал Такэси. — Не наберется и десятка лет.
