– Я подумаю над этим вопросом. Когда вы вплотную займётесь проектом, мы вас освободим от судебной экспертизы и прочих следственных дел. Но пока до нового года – увы, придётся продолжать копаться в этом грязном дерьме, как вы сказали.
– Я сказал «грязном белье».
– Неважно. Всё, вы сводобны.
– Всего доброго, товарищ Климов.
Климов хмыкнул – ох уж эта вечная штатская развязность Гриценко. Ну да ладно, лишь бы дело делал.
=== здесь и далее начало истории Яны в издание не вошло ===
Человек стоял не двигаясь, лица его было не видно, туловище тоже было бесформенным. Яна сделала еле заметное движение рукой и с лёгким хлопком нож воткнулся в точку, расположенную между его глазами, но на несколько сантиметров выше – центр лба. Контур рукоятки казался слегка размытым – она ещё немного вибрировала.
– Яна, сколько раз тебе повторять – тут кость, её ты никогда не пробьёшь ножом, особенно слёту, – отец выдернул нож из деревянного манекена и хмыкнул – лезвие вошло достаточно глубоко в дерево. Если учесть, что кидала его шестнадцатилетняя девчонка… – Яна, я ещё раз повторяю: в лоб нож не кидают, его кидают в глаз, в живот, в шею.
– А в сердце?
Отец поморщился.
– Ты наверно сбегала с уроков анатомии в кино и смотрела фильмы про Джеймса Бонда? Сердце достаточно хорошо защищено рёбрами, какая вероятность что нож пройдёт сквозь них, а не отскочит? К тому же оно почти полностью скрыто пластинами грудины – их не пробьёшь. Только идиоты думают что сердце слева – оно на самом деле почти в самом центре груди, в левую сторону выдаётся незначительно. В принципе хорошо брошенный нож легко пройдёт через хрящи и рёбра к сердцу. Но знаешь сколько таких героев напарывались на том, что брошенный нож не достигал сердца? Отлетал, попадал чуть вбок, в грудину.
– Батя, ты чо мне хочешь сказать, что нож в сердце не кидают?
– Яна, знаешь что? Сходишь завтра в посёлок на живодёрню и попросишь разрешения кинуть нож в бычью тушу – тебе всё сразу станет понятно. Это перед деревяшками мы все гордые ходим.
Не говоря ни слова, Яна взяла нож и со злостью метнула его ещё раз. Целилась она очевидно в глаз, но нож прошёл мимо деревянного виска, еле слышно чиркнув по голове манекена, и с шелестом опустился в зелёные заросли молодой крапивы. Раньше бы Яна топнула ногой от досады, но теперь она не обратила на свой промах почти никакого внимания, и это конечно не укрылось от внимательного взгляда отца.
– Яна, нам надо наконец с тобой серьёзно поговорить, пойдём-ка в дом.
Яна вздохнула, сходила за ножом в крапиву и вернулась. Они прошли по сырой от утренней росы тропинке сквозь заросли весенней сирени и вышли к белому трёхэтажному дому с длинными рядами окон вдоль стены. Дому, как две капли воды похожему на остальные такие же дома этого военного городка в тридцати километрах от Ярославля. Они неслышно поднялись по стоптанной деревянной лестнице на второй этаж и вошли в квартиру. Навстречу им вышла мать в застиранном фартуке.
– Ну что, напрыгались? Садитесь за стол, как бы Яне в школу не опоздать.
Отец только отмахнулся. Вот уже много лет каждое утро он вытаскивал дочь на улицу или на спортплощадку, или в спортзал – когда они дислоцировались в Выборге, у них был хороший зал. И каждое утро по два-три часа майор Луговой, лучший десантник-инструктор гарнизона, обучал дочь всему, что умел сам. А сам он, прослужив шесть лет в спецназе, да пройдя войну в Афгане, умел немало. В шестнадцать лет Яна прекрасно плавала и ныряла, быстро и метко стреляла из любого армейского оружия, могла водить грузовик, танк и БТР, выполнять работу радиста и стрелка-наводчика, и многое-многое другое. Луговой не ограничивался утренними тренировками дочери, и в частях на него порой посматривали с удивлением, когда он выгонял Яну бежать кросс вместе со своими взводами или выдавал ей парашют и брал с собой в самолёт. Впрочем он никогда не переступал служебных границ – на серьёзные операции и учения Яна конечно не попадала. Надо сказать, что для Лугового такое положение дел порой было по своему полезно. Собственно и звание майора он получил, можно сказать, благодаря Яне.
