Кравцов раскурил трубку и, встав из-за стола, подошел к одному из двух окон, выходивших на улицу. Разросшиеся деревья почти полностью закрывали от взгляда проезжую часть, но все-таки в их голых ветвях ощущалось больше простора, чем в пространстве, сжатом каменными стенами.
«О дайте, дайте мне свободу…»
Но, если честно, ария князя Игоря совершенно не подходила ни к настроению Макса, ни к той ситуации, что сложилась в Республике.
Но и дивиться на самом деле не на что. Все случившееся являлось хоть и не проясненным в деталях, но вполне очевидным с точки зрения главных тенденций, определявших ход социальной революции в России. К сожалению, многопартийность «среди родных осин» не прижилась, и виноваты в этом были в одинаковой степени как большевики, так и их оппоненты. Макс лучше многих других представлял себе процессы отчуждения, уведшие в оппозицию левых эсеров, меньшевиков и анархистов. Увы, но не срослось. Были ли виноваты в этом Ленин и Троцкий? Очевидно, да. Но не следует забывать, что Прошьян и Мартов приложили к этому никак не меньше усилий. Идеология, помноженная на силу личности, способна произвести ту еще гремучую смесь. А результат печален: не подпертые ни слева, ни справа конкурентами и союзниками, коммунисты все глубже погружались в мрачное одиночество единственной политической силы в стране. Возникала, словно мыши из сора, и все больше усиливалась – в ущерб демократическому централизму – партийная бюрократия. И в довершение всех бед, в отсутствии межпартийной конкуренции резко усилилась, достигнув невероятного напряжения, фракционная борьба…
Между первым и вторым стаканами чая обсудили военную реформу. То есть «обсудили» – всего лишь форма речи. Риторический прием. Приличия ради, так сказать. На самом деле говорил в основном Троцкий, задавая Кравцову вопросы только по некоторым, очевидно особо тревожившим предреввоенсовета аспектам проводимых изменений. Однако не все так просто, и вновь, как и прежде, в их первую «неофициальную» встречу, «беседа» не вылилась в обыкновенную лекцию на заданную тему. Никак нет. Если слушать внимательно – а Макс был более чем сосредоточен – из высказанных Львом Давыдовичем мнений и «мыслей вслух» можно было узнать, и, разумеется, не случайно, многое о многом. Умный оценит, как говорится, глупец – не поймет. Но Кравцов не дураком уродился: и понял, и оценил.
Компартия была далека от единства и однородности своих рядов. Она состояла из многих, зачастую радикально отличающихся по социальному составу, интересам и видению ситуации групп. Старые большевики и новые партийцы, пришедшие в организации после октября семнадцатого. Выходцы из других революционных партий, до сих пор имевшие, пусть иногда и далеко спрятанное собственное мнение, и правоверные, колебавшиеся всегда и только вместе со своим партийным списком. Эмигранты и «местные», те, кто провел лучшие годы в тюрьме и подполье. Ответработники и рядовые солдаты партии, городские и сельские, образованные и малограмотные. Встречались среди них и искренне верующие, и те, кто с трудом подбирал слова на «великом и могучем». Да еще – до кучи – и возникшая, казалось бы, ниоткуда бюрократия, партийная, военная, хозяйственная… Ну и идеалисты, – куда же без них! – начетчики, оппортунисты… Кого только не было в «тесных рядах», кто только не вносил свою лепту в общее дело! И у всех, как и должно, свои интересы, свое особое видение «путей развития русской революции». Но и в верхах – So viele Menschen, so viele Meinungen[38], как говорят вслед за латинянами немцы.
– Макс Давыдович, – Троцкий дождался, пока закроется дверь за порученцем, принесшим им горячий чай, и пытливо посмотрел на Кравцова, – что произошло в январе двадцать второго?
«В январе двадцать второго… хм…» – мысль пронеслась быстрым эхом, отзвуком давней бури, но для стороннего наблюдателя, по-видимому, незаметно.
– Это было насыщенное событиями время, – пожал плечами Кравцов. – Убийство Зиновьева, подготовка к съезду, пленум ЦК, восстановление Военконтроля… Что конкретно, Лев Давыдович, вас интересует в январе двадцать второго?
– Я имею в виду дело Микояна, – взгляд Троцкого отяжелел, и стекла пенсне напряженную сосредоточенность глаз не скрыли, а, казалось, напротив – усилили.
– Никакого дела не было, насколько я знаю, – «охота на охотника» являлась личным поручением Ленина, и никто об этом деле ничего определенного не знал и знать не мог. Тем тревожнее становилось от осведомленности Троцкого.
– Не было, – кивнул Вождь. – Дела не было, а что было?
