Все летчики, да и не только мы - вся страна, к этому времени знали о небывалом подвиге летчика-истребителя старшего лейтенанта А. К. Горовца. Еще в битве под Курском он умело и решительно атаковал два десятка вражеских бомбардировщиков и сбил девять из них. Это был единственный летчик в мире, добившийся такой победы в одном бою. Он и сам погиб в этой схватке. Советское правительство посмертно присвоило ему звание Героя Советского Союза. Наш Анатолий Федюнин сбил четыре самолета в одном бою. Такого результата удавалось добиться в этой войне немногим летчикам.
Еще одна могила осталась на земле. На этот раз - на польской.
Жизнь фронтовика, его биография неразрывно связаны с событиями на фронте, с памятными боями, в которых он участвовал. И даже события сугубо личного порядка тесно переплетаются с хроникой боев.
Мрачная непогодь в середине февраля. Настроение отвратительное, несмотря на то, что наши войска успешно ведут наступление. Но именно поэтому оно и плохое. Войска идут вперед, а мы им мало чем помогаем...
Даже "почтарь", маленький легонький У-2, не прилетал уже несколько дней на аэродром. И лучше бы не прилетал он совсем! Очередным своим рейсом почта принесла мне тяжелое известие. На казенном бланке извещения четким почерком написано о том, что "рядовой Шевчук Михаил Павлович скончался, находясь на службе в рядах Красной Армии".
Я читал эту черную бумагу и никак не мог сообразить, что "рядовой Шевчук" - мой отец... Да, я знал, что несколько месяцев назад он, как и многие тысячи мужчин из освобожденных районов страны, был мобилизован. Я даже обратился к маршалу Коневу с письменной просьбой оказать содействие в переводе отца на службу и нашу часть. Мне сообщили из штаба фронта, что по распоряжению командующего рядовой Шевчук будет переведен в 152-й полк. Со дня на день должна была состояться наша встреча. И вот эта бумага...
С сандомирского плацдарма я ездил на несколько дней домой в отпуск, сидел с ним, разговаривал. После двух лет оккупации отец выглядел не очень здоровым. Сказался голод, нервное напряжение в ожидании очередной карательной экспедиции. Девочек наших он всех сберег. При малейших признаках прибытия в село какой-нибудь зондер-команды отец прятал их в погребе в дальней лесной сторожке. Колхозники, а односельчане и при немцах считали себя колхозниками, не сеяли хлеб, не сажали овощей. Питались чем придется, летом старались запастись грибами, ягодами. Лес всегда выручал нас. Отец был связан с партизанами, и если бы об этом дознались полицаи или фашисты...
Навестили мы с батей и его отца, моего деда, когда-то могучего богатыря Павла Шевчука. Живо, с радостью рассказывали они мне, как поднимается хозяйство после освобождения. На Украину из восточных областей страны присылают скот, зерно, корма. По решению партии и правительства прибывает сюда и техника, строительные материалы.
- Первый урожай в этом году собрали. Хороший. Себе, правда, немного оставили. Все фронту отправили и туда, где еще не успели получить урожая. Ну, нам-то хватит. Теперь с голоду не помрем. А вы уж там как следует воюйте. Кончать надо с этим зверьем...
Поведал мне дед Павло историю, которая прозвучала в его пересказе с бабушкиными добавлениями и смешно, и грустно. Оказывается, деду, одному из всего села, до самых последних дней оккупации удалось сохранить телку. Как уж он ее прятал, только ему известно. В селе не то что скотины, курицы не осталось. И все-таки в одну из последних облав на живность нашли дедову телку в дальнем гумне. Увидел дед, как ведут ее с солдатским ремнем на шее, не выдержал: бросился к немцу, вырвал из рук ремень. На счастье, не оказалось у того под рукой ни автомата, ни другого оружия. Ткнул он деда кулаком в грудь. А деду Павлу хоть и под восемьдесят, а он еще свою былую крепость сохранил и даже не покачнулся. Тогда солдат схватил ремень, который у него дед вырвал.
- Так, внучек, стоим и тянем - кто кого, - без улыбки рассказывал мне дед, - да фриц-то уж больно хилый попался. Я его вместе с телком обратно в огород и потянул. Утянул было совсем.
Дед, неожиданно закончив свой рассказ, сердито замолчал. Дальше продолжала бабушка.
- Утянул бы, утянул. Их, фашистов, тут еще штук пять стояло. Они со смеху покатывались, глядя, как их фрицика дед, словно малого ребенка, волокет. Видать, уж человек он такой неудачливый был, фриц-то тот, что над ним всякий раз потешались. И тут они на выручку к нему пошли, когда дед за двор его уже уволок. Испугались, поди, не удушил бы он там его.
Бабушка вздохнула.
- Это я сейчас, старая, весело рассказываю. А тогда не до смеху было. Все, думаю, конец моему Павлу пришел. Разве простят ему такое!
- Ну-ну? - не терпелось мне услышать заключение этой истории.
- Избили моего деда. До кровушки. Избили, бросили посреди улицы в пыли и подходить не велели. А я радешенька - не застрелили, и то слава богу.
Тут дед не выдержал:
- Отомсти за меня, внучек, за честь мою стариковскую поруганную отомсти. Никто в жизни Павла Шевчука не ударил! За землю нашу, за всех людей, погубленных и поруганных ими, отомсти.