На аэродроме Семисотка сложилось критическое положение. Вражеские бомбардировки вывели из строя много боевых самолетов. Среди летнего состава имелись жертвы.
Полковник Лобахин с пониманием выслушал мой доклад и просьбу отправить на наш аэродром, но обреченно развел руками:
- Давайте подождем до вечера.
К счастью, ждать не пришлось. Часов в десять утра прилетел генерал Белецкий, увидел меня, узнал, удивился:
- Ты здесь?
Я коротко - все-таки обидно, что командующий не нашел времени сообщить обо мне, - доложил, как добрался сюда. Он тут же приказал вызвать на связь подполковника Кутихина.
Через час на аэродром Семисотка сел самолет-спарка УТИ-4. И тут же над летным полем пронеслась четверка "мессеров". Повезло - неважными стрелками оказались фашистские летчики.
От капонира, куда самолет все-таки зарулил, примчался летчик нашего полка старший лейтенант Иван Ганенко, обнял меня:
- Ну, Василь, ну, молодец! Мы же тебя... Подожди трошки. Сейчас организую на самолете дырки залатать - и домой. Домой, брат!
Но генерал Белецкий, который, кстати, не обратил внимания на нарушение субординации, вылет на спарке запретил:
- Вашу спарку, как куропатку, подстрелят, а в "сопровождающие лица" выделить некого. Не стоит, товарищи, рисковать. Тебе, Шевчук, тем более.
Командующий секунду подумал и приказал отправить меня на наш аэродром автомашиной, а Ганенко срочно заняться самолетом.
- Немцы на левом фланге 44-й армии оборону прорвали, - озабоченно произнес генерал, - кто знает, что будет дальше. Мы пока держимся. Но нужно быть готовым ко всему. А главное - летать, летать и летать.
Мы не успели с Ганенко переброситься даже парой слов. Генерал торопил:
- Давайте, старший лейтенант, к самолету - и в готовность. За Шевчука не волнуйтесь, будет на месте.
Действительно, к двенадцати часам, после изнурительной тряски в кузове полуторки, я был среди своих.
Трудно сказать, кто больше радовался моему возвращению - я сам или ребята. Командир полка подполковник Кутихин - спокойный, выдержанный человек, не поддающийся, как он говаривал, минутным эмоциям, - обнял меня и расцеловал. И обнял-то так, что я невольно вскрикнул от боли.
Мой первый вопрос - о Степане Карначе. Наперебой летчики рассказали, что Степан сел на вынужденную, но рядом с аэродромом. Ранен в ногу, отправлен в Краснодар, в госпиталь.
- Шевчук, ты же у нас с довольствия снят и зачислен в списки пропавших без вести, - с досадой вспомнил начальник штаба полка майор Безбердый. Командир сегодня извещение родным подписал! - И он побежал в штабную землянку.
Оказалось, что Степан, ведя тяжелый бой с тремя самолетами (один он уже сбил), сумел рассмотреть, как вспыхнули два самолета - "мессер" и Як-1. Однако ни одного парашюта он не увидел. И это понятно, ведь судя по рассказу командира стрелкового полка, меня выбросило из самолета над самой землей.
Майор Безбердый с улыбкой протянул бумагу:
- Возьми на память. Теперь долго жить будешь. Только сейчас, читая этот трагический для моей жены документ, я понял счастье возвращения, представил, что было бы с Шурой, получи она извещение, гласившее, что "ваш муж, лейтенант Шевчук Василий Михайлович, пропал без вести после одного из воздушных боев".
Я не говорю о горечи утраты. В то время тысячи семей получали известия о гибели родных - и это невосполнимое горе. Но меня ужаснуло, что, погибни я, фамилия Шевчук навсегда осталась бы в списках пропавших без вести. Хотя извещение и давало надежду близким на возвращение без вести пропавшего, случалось такое редко. И человек считался ни живым, ни мертвым.
Вражеское наступление продолжалось. Возвратившиеся с задания летчики рассказывали, что немецко-фашистские войска продвинулись на южном побережье полуострова уже на тридцать километров. На нашем фланге идут ожесточенные бои.
Прилетевший Иван Ганенко сообщил, что немцы почти у самой Семисотки. Авиационный полк перебазировался на Таманский полуостров, куда-то под Анапу.
- Взлетали, на полосе снаряды рвались, - закончил он свой невеселый рассказ.
В этот вечер в землянке летчиков не было обычных разговоров о всякой всячине. Каждый думал об одном - о тяжелых боях, которые шли в нескольких десятках километров от нас. И только изредка, когда кому-нибудь становилось невмоготу от тяжелых мыслей, обменивались незначительными репликами.
- Говорят, что наш полк - в тыл, на переформирование, - без всякого выражения произнес вдруг Головко.
На эти слова среагировали все. Особенно горячился Ганенко:
- Не поеду! Убейте, не поеду. Тут каждый летчик, каждый самолет на счету, а они - в тыл. Комиссар, как считаешь? - обернулся Иван ко мне.
Что ответить ребятам? Я сам считал, что в тылу и мне делать нечего. Драться нужно. Ведь авиации так не хватает!
Но об этом я только подумал, вслух же сказал то, что должен был сказать:
- Прикажут - поедем в тыл. Это значит, что на наше место пришлют свежий полк, а может быть, и не один. А главное, не волнуйтесь. Я, например, не отвечаю за достоверность информации лейтенанта Головко.
И тут же вспомнил, каким виноватым Виктор Головко выглядел в первые минуты встречи.
