И вот в такое время командир полка, врач словно забыли о моем существовании. Ребята ходят возбужденные предстоящими переменами, а я все больше замыкаюсь в себе. На занятиях стал рассеянным. Раньше я не позволял себе отвлекаться даже на самых неинтересных и не очень нужных лекциях. Сейчас часто ловил себя на посторонних мыслях. Бывали и такие моменты, когда смирялся с судьбой неудачника. Больше того, иногда хотелось бросить все эти хлопоты и уехать в Тбилиси, к жене, к дочке, занять должность диспетчера по перелетам, забыть о небе, о полетах, о боях.
В такое-то время и разыскал меня наш полковой врач. Будничным голосом, как о чем-то малосущественном, он объявил, что меня направляют для повторного медицинского освидетельствования "на предмет годности к летной работе" в Москву. Так и сказал: "на предмет годности"!
Я не дал ему договорить - обхватил руками, приподнял от пола и так сжал, что он укоризненно замотал головой.
Откровенно говоря, мой позвоночник с болью выдержал этот прилив радости, но я почти вырвал у доктора из рук приготовленные документы.
Итак, свершилось. Я буду летать! О том, что центральная медицинская комиссия может подтвердить старое решение, старался не думать. Сейчас я всем докажу, что совершенно здоров. Какие бы испытания мне ни придумали врачи, не моргну от боли.
Отутюжено обмундирование, начищены сапоги. Ребята, узнав о поездке, помогают собираться в столицу. Один предлагает свою щегольскую фуражку, другой - чудом сохранившийся парадный темно-синий костюм, третий - погоны (их ввели недавно, и не все еще успели ими обзавестись). Но я решил ехать в своей гимнастерке и сапогах - время военное...
В полумраке землянки командира я не сразу разглядел, что подполковник Кутихин не один...
- Товарищ командир! Разрешите отбыть в... - я осекся.
В углу сидел генерал Баранчук. Разговор был, судя по всему, серьезный. Командир дивизии недовольно выговорил Кутихину:
- Что, к тебе вот так, как голые в баню, все подчиненные вваливаются?
Но я уже быстро исправился:
- Товарищ генерал! Разрешите обратиться к командиру полка?
Генерал Баранчук, словно меня не замечая, продолжал:
- Лихие у тебя пилоты, Яков Назарович, лихие.
Кутихин сразу оправился от растерянности - он хорошо знал командира дивизии, его отходчивость.
- Разрешите доложить, товарищ генерал, - это мой помощник по воздушно-стрелковой подготовке старший лейтенант Шевчук!
- А я, наверно, сам не знаю, - перебил его генерал, но уже менее грозно, - если бы еще и в воздухе твои пилоты такие же смелые были, как вот этот начальник "огня и дыма" на земле - совсем хорошо было бы... Ну, что там у тебя? - Баранчук уже успокоился.
Я четко доложил и протянул документы для подписи Кутихину.
- Подожди. Нужно обмозговать, - сказал генерал, поднявшись с топчана. Тяжело ступая, он ходил по землянке несколько минут.
Но вот Баранчук снова сел на скрипнувший под ним топчан и стал задавать лаконичные вопросы, на которые старались так же коротко отвечать то Кутихин, то я.
- Летать хочешь?
- Так точно, товарищ генерал!
- А может (это - Кутихину) летать?
- Так точно, товарищ генерал! За бои над Керчью орден получил.
- Орден сам вижу. Сколько сбитых?
- Четыре, товарищ генерал!
- Когда тебя сбили, сколько немцев было?
- На двоих с капитаном Карначом - десять.
- Какую школу кончил?
- Качинскую.
На лице командира дивизии довольная улыбка. Сам, видимо, учился в этой старейшей летной школе.
- Кто сбил тебя, видел?
Я честно признался, что нет.
- Плохо. Очень плохо. В чем была ошибка?
Вступился Кутихин:
- Товарищ генерал, старший лейтенант Шевчук после возвращения из госпиталя в полк по своей инициативе организовал занятия с летным составом по анализу наших тактических ошибок.
- Да? - Баранчук все еще недоверчиво, но с любопытством, внимательно посмотрел на меня. - Это уже что-то... Ты садись, садись, старший лейтенант. Небось спина болит? - участливо, но не без коварства, предложил генерал.
Тут я согрешил. Поблагодарил генерала, сказал, что о боли давно забыл, и в подтверждение своих слов показал целый комплекс физических упражнений: наклоны корпуса, отжим на руках, поднял стоявшее в углу полное ведро с водой.
- Хватит, хватит, - остановил он, - надорвешься, оставишь Кутихина без руководства "огнем и дымом". Сходи-ка, погуляй. А мы это дело обмозгуем.
Не знаю всех подробностей разговора, который состоялся между комдивом Баранчуком и командиром полка. Много позднее Кутихин в общих чертах передал мне его содержание. Спора никакого не было. Генерал сразу решил оставить меня в полку: "Замордуют его доктора в Москве. Знаю я их...". Речь шла о том, как этот приказ мотивировать, если местные медики вспомнят обо мне снова. И Баранчук со свойственной ему решительностью сказал, что всю ответственность берет на себя.
А со мной разговор был недолгим:
