- Подожди, подожди! - осадил последнего Рингель. - Ну и наивный же ты! Ты что, не читал последний номер «Фольксармее»? Там черным по белому было написано, что один солдат внес предложение убрать из воинских частей машины-картофелечистки, за что и был награжден медалью. А назвал он свое предложение так: «Чистка картофеля и боевая готовность части».
- Погромче, а то плохо слышно! - крикнул кто-то из самого угла подвала, в котором царил полумрак.
- Хорошо, хорошо, - проговорил с готовностью Рингель. - Буду говорить громче, чтобы всем было слышно… Так в какой же взаимосвязи находятся, спрашиваю я вас, чистка картофеля и боевая готовность части? Не знаете? Так я вам сейчас растолкую. Каждый солдат должен уметь чистить картофель, потому что рано или поздно он может оказаться в таком положении, что его заставят чистить. И если солдат этого не сможет сделать, то останется голодным. А как вам всем хорошо известно, голодный солдат является небоеспособным. Это - во-первых. Во-вторых, во время ведения боевых действий машину-картофелечистку так или иначе возить с собой невозможно. В-третьих, совместная ручная чистка картофеля сплачивает коллектив: солдаты, которые вместе чистят картофель, хорошо притираются друг к другу, что опять-таки имеет важное значение для боевой готовности, В-четвертых, совместная ручная чистка картофеля имеет подчас культурно-политическое значение, так как, чистя картофель, солдаты иногда даже поют песни. И наконец, в-пятых, каждый солдат должен уметь чистить картофель, ведь рано или поздно он все равно женится, а в семье не может быть более продуктивной машины-картофелечистки, чем молодой супруг.
На этом под громкие аплодисменты и хохот солдат Рингель закончил свой доклад о пользе совместной ручной чистки картофеля.
Цедлер набил свою трубку. Сегодня он был несколько не в духе, и все из-за того, что не получил письма от Карин. Рядом с ним на пустом ящике сидел Герольд Шварц, а напротив, на куче пустых мешков, важно восседал Грасе. Сегодня на чистку картофеля вместо солдат первой батареи в наряд по кухне послали солдат четвертой батареи.
- Не повезло первой батарее: стреляли на «отлично», а по химподготовке «неуд» схлопотали, - сказал кто-то.
- Зато нам здорово повезло, - ехидно заметил унтер-офицер Маркварт.
- Почему?
- Ты что, думаешь, мы лучше выглядим? - ответил вопросом унтер-офицер, но, заметив, что все замолчали, ожидая, что же он скажет, продолжал:
- Я имею в виду вчерашнее утро, Моравуса. Его солдаты после первого круга вымотались полностью.
- Ты думаешь, другим было легче?
- Нет, конечно! - воскликнул Грасе.
- Кто знает, - заговорил Кат, - может, все эти перемены и к лучшему. Во всяком случае, новый полковой всех взбудоражил. Собственно, ему мы и обязаны тем, что сидим вот сейчас за чисткой картофеля и коллективно, так сказать, сплачиваемся. Могу сказать только одно: наш новый комполка - человек волевой и хорошо знает, чего хочет…
- Как мне кажется, - перебил Рингель, - он должен делать то, чего нельзя не делать. Это звучит несколько высокопарно, но…
- До конца учебного года осталось всего-навсего две недели, - заметил кто-то из солдат.
За этим разговором молча и внимательно следил Герольд Шварц. Он не так легко возбуждался, как другие, особенно, если говорили о том, в чем он плохо разбирается. Он считал, что от всей этой болтовни никакого толку не будет, хотя в конце концов всегда поступал так, как поступают другие. В задумчивости Шварц снял очки и протер их, так как стекла запотели и вместо друзей он видел лишь какие-то расплывчатые тени. До сих пор у Шварца была одна-единственная страсть, которая не давала ему покоя с раннего детства, - это математика с ее цифрами и формулами, в которых он неплохо разбирался, хотя особой пользы из этого так и не извлек. Люди, их поступки и мотивы их действий были ему, как правило, более непонятны, чем цифры. Оказавшись в армии, он добросовестно выполнял все свои обязанности и по праву считался лучшим вычислителем полка.
- Что Герольд, тебе опять что-нибудь попало в глаз? - спросил его Цедлер, выколачивая свою трубку о край ящика.
Шварц молча надел очки, и все вокруг сразу же приобрело ясные очертания.
Ефрейтор не стал больше приставать к нему, потому что опущенные уголки губ вычислителя свидетельствовали о том, что он ни с кем разговаривать не намерен.
- Ах, Герольд, Герольд! - только и произнес Цедлер, сокрушенно покачав головой.
