- В сущности, - сказал печально Коростельский, - Лариса Окоемова самая обыкновенная женщина. Ты не находишь, Виктор?.. Хотя есть в ней нечто... Я повидавший многое человек, и мне, ты знаешь, чужды всякие сантименты, но тут я как бы заново открыл для себя что-то очень важное, забытое. Что-то раннее, что опасно забывать. И я открыл это благодаря Ларисе. Ты замечал, как она умеет отзываться на чужую боль?.. Прости, что я так откровенен с тобой, но ты мой единственный здесь друг, и я вполне доверяюсь твоему такту и душевному расположению.
- Кого из нас любовь не делала идиотом, - подтвердил я.
Мимо все шли и шли люди, многие с нами здоровались. В воздухе стоял гул взаимных приветствий, похожий на вступление к популярной передаче "С улыбкой".
- Как бы то ни было и что бы с нами ни происходило, - сказал Коростельский, - надо продолжать жить и работать. Иными словами, идти и составлять сводку по групповым показателям.
- Надо продолжать жить и идти работать, - согласился я. После этого мы закурили по следующей сигарете и дождались, пока вернулась Окоемова. При ее появлении Коростельский закашлялся.
- Чахотка у парня, - сообщил я Окоемовой. - Последняя стадия. На почве избытка впечатлений.
- Не надо так шутить, Виктор Андреевич, - отозвалась Окоемова, принимая сигарету из Володиных рук. - Есть вещи, с которыми лучше не шутить... Бедная, бедная Мария Алексеевна. Кто бы мог подумать.
- А что с ней? - спросил я.
- Вы очень переменились после этой командировки, Виктор Андреевич! мягко попеняла Лариса, глядя в усталые очи Коростельского. - Прямо жуть берет с вами разговаривать.
- Метит на место Анжелова! - съязвил Коросгельский, но, видно, неудачно. Лариса бросила окурок в урну и, ни слова не сказав, пошла от нас, остро чувствующая чужую боль...
Около одиннадцати, когда моя докладная была готова и когда я собирался отбыть уже в министерство, меня вызвал Перегудов. Я шел к нему неохотно, зная, что предстоит еще один душещипательный разговор.
Не нужный ни мне, ни ему. Нелепый и унизительный для обоих.
Мы оба попали в инерционное движение обстоятельств, которое было сильнее нас. Остановиться - значило упасть. Да я и не хотел останавливаться. Может быть, впервые в жизни я так долго не отступал, и радовался, что могу это сделать, что хватает лютости и- чести. Суета Перегудова, его попытки урезонить строптивца лишь забавляли меня. За эти две недели мне довелось все же узреть мир каким-то иным зрением. По коридору к кабинету Перегудова шел сейчас вразвалочку, лениво, победитель, богатырь, то есть человек твердый и целеустремленный, а не раздираемый вечными сомнениями, шарахающийся из угла в угол от множества противоречий, так сказать, окружающей среды, взглядывающий вокруг с робкой и извиняющейся улыбкой, как бы из-под собственной подмышки...
Владлен Осипович встретил меня стоя. Я спокойно смотрел на его бледные щеки, обвисшие к губам, и видел старика, сломленного жизнью, и жалел его, насколько победители могут жалеть мельтешащих где-то позади неудачников. Я улыбался.
- Улыбаешься? - сказал Перегудов. - Кляузу-то отправил уже?
- Только сочинил.
- Напрасно трудился... Подкузьмил ты, дружок, целый коллектив. Молодец! Герой! Мне звонил утром Никорук, они сами уже в министерстве. - Владлен Осипович по-прежнему не глядел на меня, а из голоса его выпадали каменья. - Торжествуй, Виктор Андреевич, топчи их всех и дальше. Так держать!
- Я не совсем понимаю...
- Чего тут понимать. Никорук и Капитанов взвесили все "за" и "против" и попросили министра приостановить вопрос с премированием. На неопределенный срок. Я думаю - ненадолго.
Перегудов усмехнулся, будто какому-то далекому нежному своему другу, и впервые взглянул мне в лицо.
Его взгляд был пуст, как бездна. Меня там не было.
- Ну что, Виктор Андреевич, теперь ты, надеюсь, удовлетворен?
- Очень, - сказал я. - Большое спасибо!
- А может, лучше бы в тюрьму их упрятать? А-а?
Другим в науку. А-а?
- Не надо, - сказал я. - В тюрьму не надо.
Поклонился и вышел. Пересек просторную приемную, выбрался на улицу. Мне хотелось лечь на землю и задремать хоть на миг. Постучать башкой о столб.
Никогда, никогда не чувствовал я себя так скверно.
Ни жить, ни любить нету мочи. Зачем все это?
Я зажмурил глаза, сжал веки до белого сверкания искр. Потом тряхнул головой, закурил и пошел к себе в отдел...
ЭПИЛОГ
...Кое-какие события произошли с тех пор.
Дефект в приборе был устранен группой Капитанова.
