— Ну да! — удивился Плетнев. — Откуда ты знаешь? Объясни. — И Бахметьев объяснил, а заодно рассказал о чудесных свойствах брутовских рублей.
— Вот оно что! — Плетнев откинулся на спинку кресла и заговорил медленно и с расстановкой: — Господину барону эта бумажка, впрочем, особого счастья не принесла. Верно? И Малиничеву, видно, тоже. Навряд ли бы он ее отдал. Что с ним случилось?
— Он погиб, — не думая, ответил Штейнгель. Ответил потому, что не мог отвести глаз от нового, совсем не такого, как прежде, просто страшного Плетнева. Ответил и почувствовал, что теряет способность сопротивляться.
— Жаль, — сказал Плетнев, — я надеялся, что он вам передаст и план нашего заграждения. После его отъезда мы это заграждение выставили, только на версту пониже.
Теперь Штейнгелю стало совсем плохо. Ведь он сам передал план Малиничева английскому командующему.
— План был передан, — сказал он и удивился, почему говорит.
— Как же он погиб? — спросил Плетнев.
Заикаясь от волнения, Штейнгель почти в точности передал рапорт капитан-лейтенанта Дальроя. Кончил и вспомнил: это случилось всего лишь несколько часов тому назад. А почему-то казалось, что это было бог знает как давно.
— Дежурный корабль принял катер за плывущую по течению мину, — задумчиво повторил Плетнев. — Это неплохая возможность. Надо будет попытаться. — И неожиданно рассмеялся: — Спасибо, любезный барон. А теперь расскажите нам всё, что знаете о планах мистера Блэра. Кажется, так зовут комфлота англичан?
Штейнгель вдруг вскочил на ноги:
— Отказываюсь! За кого вы меня принимаете? Хоть убейте, ни слова не скажу!
— Это было бы досадно, — совсем тихо проговорил Плетнев, и Штейнгель, чтобы не упасть, схватился за спинку кресла:
— Вы не имеете права угрожать. Я… я эстонский гражданин!
Та самая Эстония, которую он всегда искренне презирал, сейчас казалась ему единственным якорем спасения. Он был иностранным гражданином, и с ним следовало разговаривать полегче. Он даже придал решительное выражение своему лицу и выпрямил грудь, но это ему не помогло.
— Ну и напугали! — Плетнев покачал головой и наклонился вперед. — Слушайте, господин иностранец. Я еще не начал вам угрожать. Садитесь и рассказывайте!
И Штейнгель сел и рассказал.
Когда-то с этим самым бароном Штейнгелем он учился в одном классе, а потом вместе с ним служил на минной дивизии. Казалось, что они друзья или, по меньшей мере, приятели. А Семен Плетнев в те годы был совсем чужим, почти враждебным человеком.
Почему всё перевернулось? Почему во время допроса он целиком стоял на стороне Плетнева, а Штейнгель ему был форменным образом противен?
Говорят, за семь лет весь человеческий организм целиком обновляется. Все старые клетки полностью отмирают, и на их месте нарождаются новые. С виду человек всё тот же, а на самом деле совсем иной.
Похоже, что в теперешние времена это происходит значительно быстрее.
Каким страшно далеким стал надутый петух, трус барон Штейнгель! А Лобачевский? Неунывающий, великолепный Борис? Сколько лет подряд был самым лучшим другом, а теперь совсем отошел в сторону.
Кстати, куда он девался? Плетнев хотел потолковать с ним о минах, но нигде не мог его найти. Не иначе, как он затеял какое-нибудь очередное мальчишество. Пошел, что ли, к своей пациентке в деревню.
В каюте было даже жарче, чем обычно. Чтобы избавиться от комаров, иллюминатор пришлось закрыть, и теперь не хватало воздуха.
После всех треволнений прошедшего дня спать не хотелось. Следовало бы написать письмо брату Александру, но браться за перо — сил не было. И к тому же в обеих чернильницах высохли чернила.
Бахметьев встал из-за стола. Бориса непременно нужно было найти и представить по начальству. Но где его искать?
Искать его, однако, не пришлось. Дверь распахнулась, и в ней собственной персоной появился Борис Лобачевский.
— Привет тебе, приют невинный, — пропел он и, зацепившись за порог, упал. С трудом снова поднялся на ноги, для верности прислонился к шкафу и пояснил: — Это недоразумение. Идиотская конструкция дверей.
Галстук его был засунут в карман для часов и лицо перемазано бурой грязью.
— Я весел, как птичка, — и, скрестив руки, он, точно крыльями, помахал ладонями. — Может, ты думаешь, я пьян? Ничего подобного. Я даже могу сказать: три четверти четвертого. Видишь!
Бахметьев потемнел. Этого он от Бориса никак не ожидал. Это было просто свинство.
— Как ты мог напиться?
— Напиться? Фи! — Лобачевский сделал возмущенное лицо. — Я только поужинал с моим коллегой — лекарским помощником. Немножко спирити вини ректификати. Великая вещь — медицина. Да здравствует Гиппо… кажется, страт! — И, взмахнув рукой, снова чуть не упал.
Бахметьев схватил его за плечи и потащил к умывальнику:
— Лицо, вымой, скотина!
— Пусти! Безобразие! — Лобачевский упирался, но Бахметьев был сильнее. Всей тяжестью на него навалился, сунул его голову под кран и открыл воду.
— Пусти! Варвар! За что? — захлебываясь, жаловался Лобачевский. Всем телом бился, точно пойманная рыба, а потом внезапно обмяк и сел на корточки. Его начало рвать.
