Бахметьев с трудом повернулся на бок и от нахлынувшей боли закусил губу. Потом накрыл голову одеялом, заставил себя закрыть глаза и медленно стал считать до ста. Но счет скоро перевалил за шестьсот, а сна все не было.
Это именно Скублинский в восемнадцатом году после конца старого флота изобрел яблочную пастилу из турнепса и торговал ею в ларьке на углу Гостиного двора. Отлично зарабатывал.
А потом был мобилизован на Красный флот, но и там процветал. Организовывал продовольственные отряды и с ними разъезжал по всей стране. Однажды привез себе живую корову, за которую отдал всего лишь испорченную фисгармонию[77].
Наконец летом двадцать первого года почуял, какие дела можно организовать на тральщиках, и принял в командование эту самую «Дикую дивизию». Вместо мин тралил преимущественно мыло. Ящиками закупал его на финских лайбах, а потом перепродавал в Питере каким-то спекулянтам. Говорят, сколотил себе форменное состояние.
И опять, прохвост, выскочил сухим из воды. Как только увидел вновь назначенного комиссара Лукьянова и узнал, что он бывший следователь военно-морского трибунала, быстренько сбежал на заградители.
А за него попался Костя, который выполнял его поручения... веселый грек Костя... Когда он сдавал дела, у него кадык двигался так, точно он что-то силился проглотить.
Он был очень рассеян и ни с того ни с чего сказал:
— А ведь я позавчера женился.
Нет, об этом просто нестерпимо было думать. И во рту был прогорклый вкус и в ушах — глухое гудение. Когда оно началось и почему не прекращалось?
Скинув с головы одеяло, Бахметьев приподнялся на локте и только тогда понял, что это гудел мотор. Подходил какой-то из катеров дивизиона.
По борту плеснула вода, и овальный отсвет иллюминатора пополз вверх. Потом где-то рядом прозвенел машинный телеграф, весь корпус «Сторожевого» вздрогнул от толчка и у самого иллюминатора заскрипели кранцы[78].
Красота! Неизвестный катер швартовался к борту флагманского корабля, и вахтенному даже не пришло в голову об этом доложить. Хорошенькая служба!
Впрочем, расстраиваться по этому поводу не стоило. Никогда не нужно расстраиваться из-за того, что все равно неисправимо.
Вот с комиссаром Лукьяновым тоже ничего нельзя было сделать. Молчаливый, с остановившимся взглядом... Черный и явно враждебный... Впрочем, к счастью, его можно было оставить в Кронштадте, и это было немалым утешением.
А может, следовало сказать —— утехой или успехом? И Бахметьев с радостью почувствовал, что слова путаются у него в голове. Теперь, кажется, он мог уснуть.
Но дверь внезапно распахнулась, и сразу вспыхнул нестерпимо яркий свет.
— Здравствуйте, — сказал медленный, хриплый голос.
Посреди каюты в сверкающем дождевике, с которого струйками стекала вода, стоял комиссар Лукьянов.
Катерный трал состоит из двух грушевидной формы буйков, к которым подвешена тралящая часть, снабженная подрывным патроном. В отличие от так называемых тяжелых тралов трал этот буксируется не двумя кораблями, а только одним. У каждого из его буйков имеется соответственное направляющее перо, и на ходу буйки расходятся в обе стороны, растягивая тралящую часть широкой дугой.
Мина заграждения, как известно, стоит на якоре, с которым она связана гибким стальным тросом, носящим название минреп. Захватив его, тралящая часть сразу отрывается от одного из своих буйков и пересучивается по минрепу, пока не подведет к нему подрывной патрон. Патрон, взрываясь, перебивает минреп, и мина всплывает на поверхность.
Так все происходит, если мину захватит тралом, но совсем иное случается, если мину заденет днищем тральщика.
Впрочем, размышлять об этом нет никакого смысла, да и к тому же некогда. Нужно думать о деле: о том, чтобы не запутать трал при постановке, о том, чтобы во время траления точно лежать на курсе, и еще о многом другом не менее существенном.
На «Орлике» взамен загулявшего минера пришлось назначить ученика Кожина с катера «Мороз». Бахметьев сам отвел его к тральной лебедки и приказал изготовить трал к постановке.
Кожин был нерешителен, работал медленно, но, в общем, разбирался.
— Так, — сказал наконец Бахметьев. — Теперь еще раз.
И Кожин снова повторил все изготовление трала.
Вероятно, командиру катера Дубову это очень понравилось. Он все время стоял рядом и, почтительно улыбаясь, кивал головой.
Возможно, впрочем, что причина его почтительности была совсем иной. Может быть, он почему-либо испугался внезапности прибытия комиссара Лукьянова и на всякий случай решил расположить к себе начальника.
Бахметьев пожал плечами. Все это ему было глубоко безразлично. Дубов мог как угодно улыбаться или хамить. И в том и в ином случае его запросто можно было взять в работу.
— Съемка в десять пятнадцать, — сказал Бахметьев.
— Есть, — почти подобострастно ответил Дубов.
Теперь Бахметьев был совсем не тем человеком, что ночью, и, если бы вспомнил кое-что из своих ночных размышлений, наверное, рассердился бы. Едва ли он теперь признал бы, что у него нет никакой власти над командой и что он даже вахтенного не может заставить служить как следует.
