На другой день в кабинете у Перенсона собралась местная группа правдистов, на которой, с разрешения Свердлова, был и Лазо. Яков Михайлович выступил с краткой речью. Лазо пристально смотрел на него и недоумевал — вчерашней усталости как не бывало. Все, над чем задумывался в последние дни Перенсон, что казалось неразрешимым Лазо, неожиданно приобрело ясные формы. Простыми словами Свердлов изложил программу действий, и первым ее пунктом было провести на всех фабриках, в порту и в железнодорожных мастерских восьмичасовой рабочий день.
Вечером Лазо под охраной взвода отвез Якова Михайловича на вокзал и усадил его в вагон. Прощаясь, Свердлов сказал:
— Спасибо за внимание!
— Это вам спасибо, Яков Михайлович…
Лазо не договорил. Поезд тронулся без звонков, и Сергей, пожав на прощанье руку Свердлову, поспешил к выходу.
Лазо спешил в Совет. Его нагнал плотный круглолицый человек с маленькими усиками. Он был одет в потрепанную шинель, которую носили офицеры австро-венгерской армии.
— Извините, вы товарищ Лазо? — спросил он на ломаном русском языке.
Лазо молча кивнул.
— Разрешите с вами познакомиться. Я бывший гусар австро-венгерской армии, Мате Залка.
— Слышал о вас, Перенсон рассказывал. — Лазо дружелюбно протянул руку. — Вы давно в армии?
— Еще до войны.
— Призвали?
— История моей военной карьеры началась с конфликта между мной и моим отцом.
— Непокорный сын в буржуазной семье, — усмехнулся Лазо.
— В другой раз расскажу, а сейчас я спешу.
— Приходите завтра вечером.
— Вы в казармах?
— Нет, я живу в Совете вместе с солдатами, но вас прошу прийти к моим друзьям. Дойдете до собора, потом свернете влево, там в домике…
На другой день Залка пришел и с первой же минуты знакомства внес так много веселья, что заразил им дядю Глеба, Аду и самого Лазо.
Ада смотрела то на Лазо, то на Залку, потом отворачивалась, пытаясь проверить себя, кто из них оставляет большее впечатление. У Залки темперамент бил через край, он восхищался красотой Сибири, характером русских людей, революционными событиями, новыми друзьями. Лазо был сдержан.
— Кто же вас заставил надеть офицерскую форму? — спросил Лазо, напомнив Залке не законченный накануне разговор.
— Отец! С его точки зрения это должно было очистить мою голову от глупого увлечения литературой.
— Вы хотели стать писателем? — спросила Ада.
— Все началось с того, — ответил Залка, — что еще в гимназии я написал новеллу и послал в газету. Ее опубликовали. Новелла, как я сейчас понимаю, глупенькая: художник, натурщица, конечно, любовь, в общем, мелкая мысль, ничего занимательного. И тут случилось несчастье. Кто-то из друзей моего отца послал ему газету и отчертил в ней мою новеллу красным карандашом. Отец вызвал меня в свой кабинет, закрыл дверь на ключ и сердито сказал: «Марать бумагу может всякий. Выбери себе другую профессию». Я пытался возражать, но отец вынул из стола конверт с почтовым штемпелем и, размахивая им перед моим носом, внушительно добавил: «Сегодня я получил письмо от кузена… Он командует восьмым гусарским полком, я тоже числюсь в этом полку резервистом. Сейчас там имеется вакансия вольноопределяющегося. Тебе понятно?» На этом наш разговор закончился, а через три недели мы с отцом уехали на конный завод выбирать лошадь и заодно заказать для меня форму. Так завершилась моя литературная деятельность…
— И началась военная, — перебил Лазо.
— И началась военная, — повторил Залка. — Каждый день учения на плацу до тошноты. И вдруг — война… Нашили мне на воротник куртки петлицы младшего офицера, посадили в вагон и отправили на сербский фронт. В пятнадцатом году меня ранили. Выйдя из госпиталя, я поехал повидаться с отцом. И снова у нас произошел конфликт…
— На этот раз вы, очевидно, отчитали его? — заключил дядя Глеб.
— Честное слово, угадали. Видите ли, мой отец уже тогда был в солидных годах, но лихорадка военной спекуляции захватила и его. Как оказалось, он поставлял лошадей для армии. Я с возмущением рассказал ему про вонючие консервы, про то, как расползается солдатское обмундирование по швам и как отваливаются подошвы на новых сапогах. Отец спорил со мной, угрожал карой. «Побойся бога!» — кричал он. Тогда я не выдержал и сказал, что его бог просто жулик. Что стало с моим отцом! — Залка состроил такую гримасу, что все невольно рассмеялись. — Отец рассвирепел и нервно зашагал по столовой. Прошло пять минут, десять, мне надоело его беснование. Я вышел из дома, не попрощавшись.
— И не вернулись? — спросил Лазо.
— С тех пор я никого из родных больше не видел.
— Как же вы попали в Красноярск?
— Сначала в плен, а уж потом в Красноярск, — засмеялся Залка.
— И довольны?
— Очень! Ведь меня хотели судить.
— За что?
