У Николая мелькнула мысль, что по такому телевизору ничего другого показывать и не могут. А затем — и вовсе идиотская, о провале во времени в стиле идиотской фантастики про «попаданцев» (уже за одно это слово, по мнению Селиванова, следовало убивать, как минимум, морально). Но, конечно, уже в следующий миг он пришел к выводу, что это просто фрагмент исторической хроники, включенный в какой-нибудь документальный фильм. Ему стало любопытно, что это за программа и к чему это видеоцитирование, и он стал смотреть дальше, стоя перед телевизором — но «фрагмент» и не думал кончаться. Причем ни о каких действительно исторических событиях речь не шла — так, стандартное пропагандистское бла-бла-бла о неуклонно улучшающейся под мудрым партийным руководством жизни простых советских людей и кознях задыхающегося в когтях кризиса и безработицы империализма.
Досмотрев эту муть уже практически до прогноза погоды, Николай, наконец, не выдержал и переключил канал. На экране немедленно появилась задница. Задница была голая и потная, судя по всему — женская, и совершала характерные возвратно-поступательные движения, сопровождавшиеся не менее характерными звуками. Селиванов с отвращением переключился дальше и на сей раз услышал лишь шипящий шум. Остальные десять каналов показывали «снег». Он выключил телевизор.
М-да. Богатый духовный выбор имеют красноленинцы, ничего не скажешь. Но если порнуха по телевизору особо не удивляла, то кому могло понадобиться транслировать вместо реальных новостей советскую программу «Время»? Николай даже заглянул в тумбочку под телевизором, проверяя, нет ли там видеомагнитофона. Но нет, магнитофона не было — только какие-то пыльные журналы, кажется, тоже еще советских годов. Стало быть, он видел реальный эфир. Надо будет расспросить утром старуху.
Он вернулся к своему ноутбуку, чувствуя, что рабочее настроение вновь испорчено, но надо хоть как-то закончить то, что ему помешал доделать визит Петьки. Да и кое-какие пункты из диалога с лейтенантом Сысоевым тоже имело смысл законспектировать, пока он их еще ясно помнил. Когда он, наконец, закончил с этим, то почувствовал, что преизрядно устал за этот насыщенный и в целом неприятный день. Можно было еще посмотреть на ночь фильм — на винчестер ноутбука было закачано несколько еще не виденных Николаем — но он решил, что уснет прямо за компьютером.
Погасив свет и забравшись под одеяло, Николай не в первый раз уже подумал, что самое большое удовольствие человек получает все же в постели, и это не то, о чем думают сексуально озабоченные, а обыкновенный сон. Но в то же время терять на сон столько времени, сколько требует несовершенная человеческая физиология, чертовски жалко. Вот дельфины вообще никогда не спят, точнее, не спят полностью — у них отдыхает то одно полушарие мозга, то другое. А иначе они бы захлебнулись. Вообще, с человеческой точки зрения жить дельфина — и всех китообразных — кажется ужасной: всю жизнь проводить во враждебной среде, задерживая дыхание и каждые сколько-то там минут всплывая, чтобы глотнуть воздуха и снова погрузиться. В море хорошо быть или рыбой, для которой водная среда естественна, или птицей, которая парит над ней, взирая на нее свысока и дыша полной грудью. А дельфины застряли меж двух миров, как какие-нибудь неприкаянные души. Вот так и он в этой стране как тот дельфин, который не способен ни дышать тухлой водой, ни улететь в небо… разве что ненадолго выпрыгнуть, чтобы снова упасть обратно… Потому-то у неба зеленый цвет… зеленый цвет бутылочного стекла…
Он понял, что это не небо. Это деревья. Очень старые, уродливые и больные деревья окружали его, и их тусклые сырые кроны, вяло шелестя, смыкались над его головой. Под ногами у него был растрескавшийся асфальт узкой аллеи, уводившей куда-то в полумрак. Темные, почти черные палые листья, похожие на большие хлопья пепла, медленно кружа в воздухе, беззвучно опускались на этот мокрый асфальт. Николай знал, что должен выбраться, скорее выбраться из этого унылого места, иначе он тут задохнется — и пошел вперед.
Он понял, где находится. Это был красноленинский городской парк. Значит, аллея рано или поздно должна привести его либо к выходу, либо, по крайней мере, к какому-нибудь указателю. Или, может, он встретит кого-то, у кого можно будет спросить дорогу. Впрочем, он сразу подумал, что встретить кого-то здесь — это плохая идея. Если кто-то попадется ему прежде, чем он выберется отсюда, то лучшее, на что он может надеяться это остаться незамеченным.
Аллея начала петлять, уходя под прямым углом то влево, то вправо, словно путь в лабиринте. Но это не походило на лабиринт, поскольку дорога, хотя и не была прямой, оставалась единственной, без всякой возможности выбора. Впереди, однако, становилось все темнее, а уродливые деревья все плотнее смыкались по бокам. Смыкались так, что пройти между ними было уже невозможно. Николай подумал, не повернуть ли обратно, ибо было совсем не похоже, что эта дорога вела к выходу. И тут он услышал шаги.
