Вновь выглянуло солнце, осветив длинное и худое до изможденности лицо старика и одновременно перечеркивая его крест-накрест тенями решетки. Глазницы глубоко посаженных глаз остались непроницаемыми черными ямами, и у Селиванова мелькнула мысль, уж не слеп ли он сам. Что, если Джульбарс не только охранник, но и поводырь? Но нет, будь это так, Светлана или ее бабка наверняка бы упомянули об этом.
— Ну ладно. До свиданья, — вежливо сказал Николай, надеясь никогда больше не свидеться с этим типом, и вышел на улицу. Ему даже показалось, что воздух стал чище — хотя беседка, разумеется, продувалась насквозь — и он вздохнул полной грудью. А затем свернул не налево, в сторону главной аллеи, а направо, желая, сам не зная почему, все же взглянуть на памятник. Сам персонаж вызывал у него глубокое отвращение с детства, и в эстетических достоинствах монумента Николай, уже видевший творения красноленинских скульпторов, тоже, мягко говоря, сомневался. Но… должно быть, дело было в засевшем в подсознании образе из ночного кошмара: Николаю хотелось удостовериться, что на самом деле памятник выглядит не так, как ему привиделось.
Однако то, что он увидел в дальнем конце аллеи, заставило его сердце ускориться и наполнило живот колким холодом. Памятник выглядел точь-в-точь как в кошмаре… более того, глядя на него, Николай вспомнил кошмар во всех подробностях.
Но, уже шагая к монументу, он понял, что стал жертвой игры воображения. Да, общая композиция — непропорционально маленькая фигура на высоком, как колонна, цилиндрическом пьедестале, белая на белом — выглядела похоже, но с конечностями и головой у гипсового ребенка в коротких штанишках и с белым пионерским галстуком на шее все было в порядке. Эстетическая ценность, как и ожидал Николай, была нулевой — более всего фигура напоминала покрытый побелкой манекен. Никакой фонтан из памятника, разумеется, не бил, но белизну монумента нарушали большие бурые пятна с длинными потеками в верхней части пьедестала — большинство уже более или менее смытые постоянными дождями, но одно выглядело свежим. Очевидно, швыряние краской в монумент было одним из любимых развлечений нынешних посетителей парка. Селиванов подумал, что, возможно, постамент сделали таким высоким как раз для того, чтобы уберечь не очень популярного советского героя от вандализма — хотя сам Николай не считал, что осквернение коммунистических памятников следует называть этим осуждающим словом. Впрочем, учитывая специфику местной публики, скорее краскометателями двигали все же хулиганские, а не идейные соображения. И им таки удалось забрызгать не только пьедестал, но и ботиночки Павлика. («Были ли они у исторического прототипа?» — подумал Николай. Скорее, как и прочие дети и даже многие взрослые в советском колхозном раю, он вынужден был ходить босиком…)
В принципе Николай уже удовлетворил свое любопытство, но решил переждать у памятника несколько минут, дабы дать время Славесту уйти и не встречаться с ним снова на аллее. Селиванов уже подошел к монументу почти вплотную и вдруг поморщился, когда легкое дуновение ветра со стороны памятника донесло до него смрад разложения. Он опустил глаза к подножию постамента — и вздрогнул, а затем скривился от отвращения.
На бетонной плите, куда прежде, вероятно, официально возлагались цветы, валялась дохлая кошка. Это было бы еще не самым худшим, но она валялась в засохшей луже собственной крови, и ее живот был вспорот по всей длине, а внутренности вывалились наружу. Вновь подняв глаза к пятнам на пьедестале, шокированный Селиванов понял, что это вовсе не краска. И что данная кошка, очевидно, «ответственна» лишь за самое свежее пятно. Были и предыдущие…
Дальше дороги не было. Аллея Славы заканчивалась тупиком. Не могла не заканчиваться, ибо по ту сторону пьедестала тянулся овраг. Кажется, не слишком глубокий и, вероятно, в конечном счете впадавший в пруд имени съеденных лебедей. Но Николаю — возможно, под влиянием только что увиденного — представилось, что аллея упирается не в природный овраг (который, кстати, разрастаясь, рано или поздно поглотит памятник), а в расстрельный ров.
Селиванов даже продрался сквозь невысокие кусты и посмотрел вниз. Из оврага шел тяжелый дух помойки и тухлой воды. По дну медленно тек мутный ручей, омывая всевозможный мусор, самой впечатляющей деталью которого был донельзя ржавый, опрокинутый вверх колесами мотоцикл с коляской. Николаю представилось, как кто-то гнал на нем пьяный по Аллее Славы и не заметил, где эта аллея кончается… Ему показалось, что среди лопухов внизу он различает кости и черепа — не человеческие, гораздо более мелкие. Возможно, дохлых кошек — или кому еще тут вспарывают животы? — сбрасывали туда. А может, это были просто белесые веточки и камни — с такого расстояния и в траве трудно было сказать определенно, тем более что солнце снова скрылось.
