— Не вернусь никогда.
— Панна Янина! Вы должны пожалеть…
— Жалости для меня не существует, — ответила девушка твердо, — повторяю: никогда! Разве что… после смерти.
— Не торопитесь, ведь бывают такие минуты…
Он не договорил — двери распахнулись, и в комнату влетели Мими и Вавжецкий.
— Ну, поехали! Собирайтесь и едем! Ах, простите! Я не заметила, — сказала Мими, с интересом взглянув на Гжесикевича. Тот взял шляпу, рассеянно поклонился и, ни на кого не глядя, бросил:
— Прощайте!
И вышел.
Янка вскочила, словно желая остановить его, но Котлицкий с Топольским уже стояли на пороге и весело приветствовали ее. За ними шел еще какой-то мужчина.
— Что это за толстяк? Чтоб мне сдохнуть, первый раз вижу столько мяса в сюртуке! — сказал незнакомец.
— Глоговский! Через неделю играем его пьесу, а через месяц — европейская слава! — представил литератора Вавжецкий.
— А через три — буду знаменит на Марсе и в его окрестностях! Уж если врать, так не стесняясь.
Янка поздоровалась со всеми и вполголоса ответила на вопросы Мими, которую очень интересовал Янкин гость.
— Старый знакомый, сосед наш, порядочный человек.
— Парень, должно быть, не из бедных… Во всяком случае, не выглядит бедняком! — заметил Глоговский.
— Очень богат. Владелец огромной овчарни…
— Овцевод! А выглядит так, будто имеет дело со слонами! — съязвил Вавжецкий.
Котлицкий, как всегда с недоброй усмешкой на губах, исподтишка наблюдал за Янкой.
«Тут что-то произошло… Взволнована и не стесняется в выражениях. Может, бывший любовник?..»
— Надо идти — Меля ждет в бричке.
Янка поспешно оделась, и все разом вышли. Доехали до Вислы, оттуда на лодке отправились в Беляны. Настроение у всех было весеннее, только Янка не принимала участия в общем оживлении, а сидела мрачная и задумчивая.
Котлицкий весело болтал, Вавжецкий с Глоговским наперебой острили, им вторили развеселившиеся женщины, но Янка ничего не слышала. Утренний разговор оставил после себя тяжелый след.
— Что-нибудь случилось? — участливо поинтересовался Котлицкий.
— Со мной? Ничего! Просто задумалась о бренности этого мира, — ответила она, глядя на волны, тихо несшие их вперед.
— Все, что не дает наслаждения, полноты жизни и молодости, не заслуживает внимания…
— Не говорите глупостей! Слизывать масло с хлеба, а потом мечтать с пустым хлебом в руках — не слишком ли это наивно? — возразил Глоговский.
— Вы, я вижу, не любите есть, а любите только слизывать.
— Пан…
— Котлицкий! — небрежно отрекомендовался тот.
— Имею честь знать это со второго класса. Дело в том, что вы предлагаете вещи слишком наивные, давно известные, и вы, уже наверное, на себе могли испытать печальные последствия этой веселой теории.
— Вы, как всегда, парадоксальны — и в литературе и в жизни.
— Чтоб мне сдохнуть, если у вас нет туберкулеза, артрита, сухотки, неврастении и…
— Считай до двадцати.
Начали спорить, а потом даже чуть не поссорились.
Миновали железнодорожный мост. Вокруг стояла глубокая тишина. Солнце светило ярко, но от мутных вод реки веяло холодом. Мелкие волны, напоенные светом, как змеи с лоснящимися спинами плескались в солнечных лучах. Полосы песчаных отмелей напоминали каких-то морских гигантов, греющих на солнце свои желтоватые туши. Вереница плотов тянулась по реке, старший плотовщик на маленькой, как скорлупка, лодчонке лавировал впереди и время от времени что-то кричал, его крик тут же рассеивался, долетая до компании прерывистым эхом. Несколько десятков плотовщиков размеренно работали веслами, заунывная песня плыла над ними, и от этого тишина казалась еще более глубокой.
Ласковая зелень берегов, вода, переливающаяся мягкими красками, легкое покачивание лодки, ритмичные всплески весел, ленивая меланхолия окружающего пейзажа заставили всех притихнуть. Все замерли и не шевелились, погруженные в полузабытье.
Можно было сидеть, ни о чем не думая, уйти в созерцание и ничего не чувствовать, кроме наслаждения жизнью. Хорошо было плыть, отдаваясь мыслям ни о чем.
«Не вернусь! — думала Янка, невольно вспоминая о пережитом; она всматривалась в синеватую даль и следила взглядом за волнами, торопливо убегавшими в бесконечность. — Не вернусь».
Янка чувствовала себя все более одинокой, не от кого было ждать поддержки, нужно идти одной навстречу неведомому будущему. Ее горе, отец, Гжесикевич, все старые знакомые — все ее прошлое, казалось, отплывает куда-то назад и едва-едва виднеется вдали, за серым туманом; только временами нечто похожее на мольбу или плач долетает оттуда, подобно слабому эху.
Нет! Не было сил вернуться и плыть против течения, которое несло ее. И в то же время Янка чувствовала, как непрошеная горечь заполняет и жжет сердце.
В Белянах на пароходной пристани компания высадилась и не спеша направилась под гору. Янка пошла вперед с Котлицким, который не отставал от нее ни на шаг.
— За вами долг — ваш ответ, — напомнил он ей, придавая своему лицу нежное выражение.
