В Ле-Ке помещались католическая миссия и больница. Я сочинил целую историю, будто обещал привезти туда пачку религиозной литературы и пакет с лекарствами, но оказалось, что я зря старался: полицию заботил лишь собственный престиж. Пропуск в Ле-Ке обошелся мне в несколько часов ожидания душным, жарким, как пекло, днем в комнате, где воняло зверинцем, а на стенах висели фотографии мертвых мятежников. Дверь кабинета, где мы с мистером Смитом впервые увидели Конкассера, была закрыта. Может, он уже впал в немилость и кто-то свел с ним счеты вместо меня.
Около часу дня меня вызвали, и я подошел к столу, где сидел полицейский. Он начал заполнять бесчисленные графы с вопросами обо мне и моей машине — начиная от моего рождения в Монте-Карло и кончая цветом моего автомобиля. Какой-то сержант подошел и заглянул ему через плечо.
— Вы с ума сошли, — сказал он.
— Почему?
— До Ле-Ке можно добраться только на вездеходе.
— Но ведь это Главное южное шоссе... — сказал я.
— Сто семьдесят километров непролазной грязи и ухабов. Даже вездеход пройдет их не меньше чем за восемь часов.
В тот же день ко мне пришла Марта. Когда мы лежали рядом, отдыхая, она сказала:
— Джонс отнесся к твоим словам серьезно.
— Я этого и хотел.
— Ты ведь знаешь, что вас задержат на первой же заставе.
— Неужели ты так волнуешься за Джонса?
— Какой ты дурак, — сказала она. — Наверно, если бы я от тебя уезжала, ты и тогда испортил бы нам последние минуты.
— А ты уезжаешь?
— Когда-нибудь уеду, конечно. А как же иначе? Всегда куда-нибудь уезжаешь.
— Ты меня заранее предупредишь?
— Не знаю. Может, не хватит духу.
— Я поеду за тобой.
— Да ну? Какая свита! Приехать в новую столицу с мужем, Анхелом, а вдобавок еще и с любовником.
— Зато Джонса тебе придется оставить здесь.
— Как знать? Может, нам удастся вывезти его контрабандой в дипломатическом багаже. Луису он нравится больше, чем ты. Луис говорит, что он честнее.
— Честнее? Джонс?
Я натянуто засмеялся, после наших объятий у меня пересохло в горле.
Как это часто бывало, пока мы говорили о Джонсе, спустились сумерки; нас больше не тянуло друг к другу: эта тема действовала на нас расхолаживающе.
— Мне кажется странным, — сказал я, — что он так легко приобретает друзей. Луис, ты. Даже мистеру Смиту он нравился. Может, жулики всегда привлекают людей порядочных, а грешники — чистых душой, все равно как блондинки — брюнетов.
— А я, по-твоему, чистая душа?
— Да.
— И тем не менее ты думаешь, что я сплю с Джонсом.
— Чистота души этому не помеха.
— А ты действительно поедешь за мной, если нам придется уехать?
— Конечно. Если достану денег. Когда-то у меня была гостиница. Теперь у меня только ты. Ты на самом деле уезжаешь? Не смей от меня ничего скрывать.
— Я ничего не скрываю. Но Луис, может, и скрывает.
— Разве он не говорит тебе все?
— А что, если он больше боится причинить мне горе, чем ты? Нежность — она... нежнее...
— Он часто с тобой спит?
— Ты, кажется, считаешь меня ненасытной? Ну да, мне нужны и ты, и Луис, и Джонс, — сказала она, но так и не ответила на мой вопрос.
Пальмы и бугенвилея уже почернели. Пошел дождь, он падал отдельными каплями, тяжелыми, как брызги нефти. В промежутке стояла знойная тишина, а потом ударила молния и по горе с грохотом прокатился гром. Ливень стеной вбивался в землю.
— Вот в один из таких безлунных вечеров я и заеду за Джонсом, — сказал я.
— Как ты провезешь его через заставы?
Я повторил слова Пьера Малыша:
— В грозу застав не бывает.
— Но они же станут тебя подозревать, когда узнают...
— Я надеюсь, вы с Луисом не допустите, чтобы они узнали. Придется вам последить, чтобы Анхел, да и собака держали язык за зубами. Не давайте ей бегать по дому и скулить по пропавшему Джонсу.
— А тебе не страшно?
— Мне только жаль, что у меня нет вездехода.
— Зачем ты это делаешь?
— Мне не нравится капитан Конкассер и его тонтон-макуты. Мне не нравится Папа-Док. Мне не нравится, когда меня хватают за ляжки на улице, чтобы проверить, нет ли у меня револьвера. И этот труп в купальном бассейне... у меня с этим бассейном связаны другие воспоминания. Они пытали Жозефа. Они разорили мою гостиницу.
— Но чем им поможет Джонс, если он обманщик?
— А вдруг нет? Филипо в него верит. Может, он и правда воевал с японцами.
— Если он обманщик, он бы не захотел поехать, верно?
— Он слишком заврался при тебе.
— Не так уж много я для него значу.
— А что для него значит больше? Он когда-нибудь рассказывал тебе о гольф-клубе?
— Да, но ради этого не станешь рисковать жизнью. А он хочет ехать.
— Ты этому веришь?
— Он попросил меня одолжить ему погребец. Говорит, это его талисман. Он провез его с собой через всю Бирму. Обещал вернуть, как только партизаны войдут в Порт-о-Пренс.
— Да он и правда мечтатель, — сказал я. — А может, и он тоже — чистая душа.
— Не сердись, что я сегодня уйду пораньше, — взмолилась она. — Я пообещала сыграть с ним в рамс, пока Анхел не придет из школы. Он такой милый с Анхелом. Они играют в партизан, он учит его дзю-до. Может, он теперь долго не возьмет в руки карты. Ты меня понимаешь, да? Мне просто хочется быть с ним поласковее.
