– Если кто и увидит свет, он будет слишком напуган, чтобы сюда прийти. Лучше места, чтобы схорониться, вам не найти, – если вспомнить, где происходил разговор, надо признать, что выражение было не из удачных. – Вряд ли кто сюда заходит, разве что принесут покойника. – Джонс снова хлебнул виски, и я его предупредил: – Осталось только четверть бутылки. А у вас еще весь завтрашний день впереди.
– Марта налила мне полный смеситель, – сказал он. – Никогда не встречал женщины заботливее.
– И лучшей любовницы? – спросил я.
Наступило молчание – я подумал, не предается ли он приятным воспоминаниям. Потом Джонс сказал:
– Старик, игра пошла всерьез.
– Какая игра?
– В солдатики. Я понимаю, почему перед боем людям хочется покаяться. Смерть дело серьезное. Человек чувствует, что он не очень-то достоин ее принять. Как орден.
– А у вас много грехов?
– У кого их нет? Я не имел в виду покаяться священнику или богу.
– А кому же?
– Все равно кому. Будь сегодня тут вместо вас собака, я исповедался бы собаке.
Я не хотел слушать его исповедь, я не хотел знать, сколько раз он спал с Мартой.
– А вы исповедовались Мошке? – спросил я.
– Не было случая. Игра еще не шла всерьез.
– Собака по крайней мере не выдаст ваших секретов.
– Плевать мне, кто что скажет, но я не хочу после смерти оказаться вруном. Довольно я врал при жизни.
Я услышал, как кошка крадется назад по крышам, и снова посветил ей в глаза фонариком. На этот раз она разлеглась на крыше и стала точить когти. Джонс развязал рюкзак и достал бутерброд. Разломив его пополам, он бросил половину кошке, которая метнулась прочь, будто хлеб был камнем.
– Не швыряйтесь так, – сказал я. – Вы теперь на голодном пайке.
– Несчастная тварь хочет есть.
Он спрятал другую половину бутерброда обратно в мешок, и мы вместе с кошкой притихли.
Долгое молчание прервал Джонс, одержимый своей навязчивой идеей.
– Я ужасный фантазер, старик.
– Я это за вами давно замечал, – сказал я.
– В том, что я говорил о Марте, не было ни слова правды. Она одна из полусотни женщин, до которых у меня не хватало духу дотронуться.
Я не знал, говорит ли он сейчас правду или придумал более благородную ложь. Может быть, он заметил, как я огорчился, и понял все. Может быть, он меня пожалел. Интересно, подумал я, можно ли пасть еще ниже, чем заслужить жалость Джонса?
– Я всегда врал насчет женщин. – Он натянуто засмеялся. – Стоило мне побыть вдвоем с Тин-Тин, и она сразу превращалась в гаитянскую аристократку. Конечно, если мне было кому об этом рассказать. Знаете, старик, у меня за всю жизнь не было ни одной женщины, которой я бы за это не заплатил – или по крайней мере не пообещал заплатить. В трудную минуту, бывает, и зажилишь деньги.
– Марта сама мне сказала, что с вами спала.
– Не может быть. Не верю.
– Сказала. Это были чуть ли не последние ее слова.
– Вот не думал, – мрачно сказал он.
– Чего?
– Что у вас с ней любовь. Еще раз попался на лжи, Вы ей не верьте. Она рассердилась потому, что вы уехали со мной.
– Или потому, что я вас увез.
В темноте что-то заскреблось – это кошка нашла бутерброд.
– Тут очень похоже на джунгли. Вы будете чувствовать себя как дома.
Я услышал, как он отпил из бутылки, а потом сказал:
– Старик, я никогда в жизни не был в джунглях, если не считать зоологического сада в Калькутте.
– Значит, и в Бирме вы не были?
– Нет, там я был. Точнее, рядом. Всего в пятидесяти милях от границы. В Имфале – старшим по приему артистов, приезжавших выступать в войсках. Ну, не самым старшим. Один раз к нам приезжал Ноэль Коуард, – добавил он с гордостью и даже с некоторым облегчением: наконец он нашел что-то, чем можно похвастаться, не солгав.
– Ну, и как вы друг другу понравились?
– Признаться, мне не пришлось с ним поговорить, – сказал Джонс.
– Но в армии вы были?
– Нет. Меня забраковали. Плоскостопие. Но узнав, что я был администратором кинотеатра в Шиллонге, дали мне эту должность. Я носил военное обмундирование, но без знаков различия. Состоял для связи с ЭНСС[103], – добавил он с оттенком непонятной гордости.
Я осветил фонариком ряды серых могил.
– Так какого же черта мы здесь? – сказал я.
– Я чересчур расхвастался, а?
– Вы влипли в скверную историю. Вам не страшно?
– Я как пожарный на первом пожаре.
– С вашими ногами вам будет нелегко лазать по горным тропам.
– С супинаторами я не пропаду, – сказал Джонс. – Но вы им не скажете, старик? Это же была исповедь.
– Они сами скоро узнают и без моей помощи. Значит, вы даже не умеете стрелять из пулемета?
– У них все равно нет пулемета.
– Запоздалое признание. Я не смогу отвезти вас обратно.
– А я и не хочу обратно. Старик, вы не представляете, как мне жилось там, в Имфале. Подружишься с кем-нибудь – я мог ведь познакомить с девочками, – а потом он уходит и больше не возвращается. Или вернется разок-другой, расскажет какую-нибудь историю, и поминай как звали. Там был такой парень. Чартере, он издалека чуял воду… – Джонс оборвал себя на полуслове, он вспомнил.
– Еще одна ложь, – сказал я, точно сам был воинствующим правдолюбцем.
