Я снова поднялся наверх в «Трианон». Центр интеллектуальной жизни Гаити. Гостиница люкс, обслуживает и гурманов, и любителей туземных обычаев. Пейте наши напитки, приготовленные из лучшего гаитянского рома, купайтесь в роскошном бассейне, слушайте гаитянский барабан и любуйтесь гаитянскими танцорами. Вы встретите здесь элиту местной интеллигенции – музыкантов, поэтов, художников, для которых гостиница «Трианон» стала излюбленным местом встреч… Рекламная брошюра для туристов была когда-то недалека от истины.
Я пошарил под стойкой бара и нашел электрический фонарик. Потом я прошел через гостиную к себе в кабинет; стол был завален старыми счетами и квитанциями. Я не надеялся на постояльцев, но дома не было даже Жозефа. Нечего сказать, хорошо тебя встречают, подумал я, радушно встречают! Под окнами кабинета был бассейн для плавания. Примерно в этот час сюда съезжались из других гостиниц пить коктейли. В лучшие времена тут пили все, кроме тех, кто путешествовал по дешевым туристским путевкам. Американцы всегда пили сухое мартини. К полуночи кто-нибудь из них обязательно плавал в бассейне нагишом. Как-то раз в два часа утра я выглянул из окна. В небе стояла огромная желтая луна, и какая-то парочка занималась в бассейне любовью. Они не заметили, что я на них смотрю; они вообще ничего не замечали. В ту ночь, засыпая, я подумал: «Ну вот, я своего добился…»
В саду послышались шаги, неровные шаги хромого, – он шел от бассейна. Жозеф охромел после своей встречи с тонтон-макутами. Я сделал шаг ему навстречу, но в эту секунду снова взглянул на свой письменный стол. Там чего-то недоставало. Стол был завален счетами, скопившимися за мое отсутствие; однако куда девалось мое небольшое медное пресс-папье в виде гроба с выгравированными на нем буквами «R.I.P.»[20], которое я купил как-то на рождество в Майами? Грошовая вещица, я заплатил за нее два доллара семьдесят пять центов, но она была моя, она забавляла меня, а теперь ее нет. Почему в наше отсутствие все меняется? Даже Марта и та переменила духи. Чем неустойчивее наше существование, тем неприятнее мелкие перемены.
Я вышел на веранду встретить Жозефа. Свет его фонарика змеился по вьющейся от бассейна дорожке.
– Это вы, мсье Браун? – испуганно окликнул он меня снизу.
– Конечно, я. Где ты был, когда я приехал? Почему ты бросил мои чемоданы?..
Он стоял внизу, подняв ко мне свое черное страдальческое лицо.
– Меня подвезла мадам Пинеда. Проводи ее обратно в город. Вернешься на автобусе. А где садовник?
– Он ушел.
– А повар?
– Он ушел.
– Где мое пресс-папье? Кто взял мое пресс-папье?
Он смотрел на меня, словно не понимая вопроса.
– Неужели с тех пор, как я уехал, не было ни одного постояльца?
– Нет, мсье. Только…
– Только что?
– Четыре ночи назад приходил доктор Филипо. Он сказал, никому не говори.
– Что ему было надо?
– Я говорил, ему нельзя остаться. Я говорил, тонтон-макуты придут сюда его искать.
– А он что?
– Все равно остался. Тогда повар ушел и садовник ушел. Говорят, он уйдет – мы вернемся. Он очень больной… И он остался. Я говорю, иди в горы, а он говорит, не могу, не могу. У него ноги распухли. Я говорю, надо уходить, пока вы не вернулись.
– В хорошенькую историю я попал с места в карьер, – сказал я. – Ладно, я с ним поговорю. В каком он номере?
– Я слышу машину, кричу ему: тонтоны, уходи, быстро! Он очень усталый. Не хочет уходить. Говорит, я – старый человек. А я говорю: мсье Брауну конец, если вас найдут здесь. Вам все равно, если тонтоны вас найдут на дороге, но мсье Брауну конец, если вас поймают тут. Я говорю, я пойду и буду с ними говорить. Тогда он быстро-быстро побежал. А это был только этот дурак таксист с чемоданами… Тогда я тоже побежал, ему сказать.
– Что же нам с ним делать, Жозеф?
Доктор Филипо был не такой уж плохой человек для члена этого правительства. В первый год своего пребывания на министерском посту он даже сделал попытку улучшить условия жизни в лачугах на берегу; в конце улицы Дезэ построили водопроводную колонку и выбили его имя на чугунной дощечке, но воду так и не подключили, потому что подрядчику не дали взятки.
– Я пошел к нему в номер, а его нет.
– Ты думаешь, он сбежал в горы?
– Нет, мсье Браун, не в горы, – сказал Жозеф. Он стоял внизу, понурив голову. – Я думаю, он делал очень нехорошо. – И тихо произнес то, что было написано на моем пресс-папье: «Requiescat In Pace», – Жозеф был хорошим католиком, но и не менее ревностным почитателем вуду[21]. – Прошу вас, мсье Браун, пойдемте со мной.
Я последовал за ним по дорожке к бассейну, где когда-то парочка занималась любовью – это было давно, в счастливые, незапамятные времена. Теперь бассейн был пуст. Луч моего фонарика осветил пересохшее дно, усыпанное опавшими листьями.
