Теперь наша любовная связь уже не спасала нас от страха и скуки. Телефон перестал работать, он стоял у меня на столе как памятник лучших времен. С установлением комендантского часа мы не могли больше видеться ночью, а днем постоянно мешал Анхел. Мне казалось, что я спасаюсь не только от политики, но и от любви, когда, прождав десять часов в полицейском участке, где пронзительно воняло мочой, а полицейские с довольной ухмылкой возвращались из камер, я наконец получил выездную визу. Я помню там священника в белой сутане, он просидел весь день, читая свой требник, с железным, невозмутимым терпением. Его так и не вызвали. Над его головой на бурой стене были приколоты снимки мертвого мятежника Барбо и его товарищей, которых месяц назад расстреляли из пулемета в хижине на краю города. Когда полицейский сержант выдал в конце концов мне визу, сунув ее через стойку, как корку хлеба нищему, священнику сказали, что участок закрывается до утра. Он, конечно, назавтра пришел снова. В участке можно было читать требник не хуже, чем в другом месте, – все равно никто не осмеливался к нему подойти после того, как архиепископа выслали, а президента отлучили от церкви.
Как приятно покинуть этот город, подумал я, глядя на него сквозь вольную прозрачную голубизну с самолета, нырявшего в грозовые тучи, которые, как всегда, покрывали вершину Кенскоффа. Порт казался крошечным по сравнению со складчатой пустыней, расстилавшейся за ним, и высохшими, необжитыми горами, которые в мареве тянулись к Кап-Аитьену и доминиканской границе и напоминали сломанный хребет какого-то ископаемого зверя.
Я верил, что непременно найду какого-нибудь готового рискнуть человека, он купит мой отель, и я снова буду свободен и независим, как в тот день, когда приехал в Петионвиль и увидел мать в ее огромной бордельной кровати. «Как я счастлив, что уезжаю», – шептал я черным горам, крутившимся где-то внизу, и весело улыбался изящной американочке-стюардессе, которая подала мне виски, и пилоту, доложившему пассажирам о ходе самолета. Только через месяц я вдруг проснулся в своей нью-йоркской комнате с кондиционированным воздухом на Западной 44-й улице и почувствовал себя несчастным; мне приснилось сплетение рук и ног в машине «пежо» и статуя со взглядом, устремленным за море. Тогда я понял, что рано иди поздно, но я туда вернусь, пусть только кончится мое упрямство и не выгорит затея с продажей гостиницы, – потому что корка хлеба, съеденная в страхе, все же лучше, чем ничего.
4
Доктор Мажио долго сидел на корточках над телом бывшего министра. В тени, отбрасываемой моим фонарем, он был похож на колдуна, заклинающего смерть. Я не решался прервать колдовство, но, боясь, что в башне проснутся Смиты, все же нарушил молчание:
– Неужели они скажут, что это не было самоубийством?
– Они могут сказать что угодно, – ответил он. – Не стоит себя обманывать. – Доктор стал освобождать левый карман министра, тот лежал на правом боку. – А ведь он был лучше других, – сказал доктор, тщательно просматривая каждый клочок бумаги, близко поднося их к глазам в больших выпуклых очках, которые надевал только для чтения, словно кассир, проверяющий, не всучили ли ему фальшивую купюру. – Мы вместе проходили в Париже курс анатомии. Но в те дни даже Папа-Док был приличным человеком. Я помню Дювалье в двадцатые годы во время тифозной эпидемии…
– Чего вы ищете?
– Всего, что может навести на ваш след. Про этот остров очень точно сказано в католической молитве: «Дьявол – как лев рыкающий, ищет, кого бы ему пожрать».
– Вас он не пожрал.
– Дайте срок. – Он положил в карман записную книжку. – У нас сейчас нет времени в этом разбираться. – Он перевернул тело на другой бок. Его трудно было ворочать даже доктору Мажио. – Я рад, что ваша мать умерла вовремя. Ей и так досталось в жизни. Человеку на его век хватит одного Гитлера. – Мы разговаривали шепотом, чтобы не разбудить Смитов. – Заячья лапка, – сказал он. – На счастье. – И сунул ее обратно в карман. – А вот что-то тяжелое. – Он вынул мое медное пресс-папье в виде гроба с надписью: «R.I.P.» – Не подозревал, что у него было чувство юмора.
– Это мое. Видно, он взял его у меня в кабинете.
– Положите его обратно.
– Послать Жозефа за полицией?
– Ни в коем случае. Тело нельзя оставить здесь.
– Вряд ли они могут обвинить меня в том, что он покончил с собой.
– Они могут обвинить вас в том, что он спрятался в вашем доме.
– Почему он это сделал? Я его совсем не знал. Как-то раз видел на приеме, только и всего.
– Посольства тщательно охраняются. Он, видимо, верил в вашу английскую пословицу: «Дом англичанина – его крепость». Надеяться ему было не на что, и он искал спасения в пословице.
– Черт знает что – приезжаешь домой, и в первую же ночь такая напасть.
– Да, неприятно. Еще Чехов писал, что самоубийство – нежелательное явление.
