Марта повернулась и вышла, но в дверях зацепилась каблуком за ковер, споткнулась и чуть не упала. Я пошел за ней и взял под руку. Я знал, что Хамит за мной следит, но посол, если что-нибудь и заметил, ловко это скрыл.
– Скажи Анхелу, что я поднимусь к нему попрощаться через полчаса, – сказал он.
Я притворил за собой дверь. Она сняла туфлю и стала прикреплять оторвавшийся каблук. Я взял у нее из рук туфлю.
– Тут ничего не сделаешь, – сказал я. – У тебя нет других?
– У меня их пар двадцать. Как ты думаешь, он знает?
– Может быть. Не уверен.
– А нам от этого будет легче?
– Не знаю.
– Может, тогда нам не придется играть комедию.
– Ты же сказала, что ты не играешь.
– Я хватила через край, да? Но весь этот разговор мне был противен. Все мы вдруг показались мелкими, никому не нужными нытиками. Может, мы и есть комедианты, но чему тут радоваться. Я по крайней мере что-то делаю, правда? Даже если это плохо. Я же не представлялась, будто не хочу тебя. И не представлялась, что люблю тебя, в первый вечер.
– А теперь ты меня любишь?
– Я люблю Анхела, – сказала она, словно защищаясь, и стала подниматься в одних чулках по широкой старомодной лестнице. Мы вошли в длинный коридор с нумерованными комнатами.
– У вас много комнат для беженцев.
– Да.
– Найди какую-нибудь комнату для нас. Сейчас.
– Слишком опасно.
– Не опаснее, чем в машине, и какое это имеет значение, если он знает…
– «В моем собственном доме», – скажет он, точно так, как ты сказал бы: «В нашем „пежо“. Для мужчин всегда важна степень измены. Тебе было бы легче, не правда ли, если бы это происходило в чужом „кадиллаке“?
– Мы зря теряем время. Он дал нам всего полчаса.
– Ты обещал зайти к Анхелу.
– А потом?..
– Может быть. Не знаю. Дай подумать.
Она отворила третью по коридору дверь, и я очутился в комнате, в которую так не хотел входить: в их супружеской спальне. Обе кровати были двуспальные; их покрывала словно застилали всю комнату розовым ковром. В простенке стояло трюмо, в которое он мог наблюдать, как она готовится ко сну. Теперь, когда я почувствовал к нему симпатию, я думал, почему бы ему не нравиться и Марте. Он был толстый, но есть женщины, которые любят толстяков; любят ведь и горбунов, и одноногих. Он был собственник, но ведь есть женщины, которым нравится рабство.
Анхел сидел прямо, опершись на две розовые подушки; свинка не очень заметно раздула и без того пухлые щеки. Я сказал: «Ау!» Я не умею разговаривать с детьми. У него были карие невыразительные глаза южанина, как у отца, а не голубые арийские, как у висельника. У Марты были такие глаза.
– А я болен, – сказал он с оттенком морального превосходства.
– Вижу.
– Я сплю здесь с мамой. Папа спит рядом. Пока у меня не упадет температура. У меня сейчас…
– Во что это ты играешь? – перебил его я.
– В головоломки. – Он спросил Марту: – А внизу больше никого нет?
– Там мсье Хамит и Анри.
– Пусть они тоже придут…
– Может, у них еще не было свинки. Они побоятся заразы.
– А у мсье Брауна была свинка?
Марта замялась, и он сразу ее на этом поймал, как следователь на перекрестном допросе. Я ответил за нее:
– Была.
– А мсье Браун играет в карты? – спросил он с видимой непоследовательностью.
– Нет. То есть не знаю, – сказала она, словно боясь подвоха.
– Я не люблю играть в карты, – сказал я.
– А вот моя мама раньше любила. Чуть не каждый вечер уходила играть в карты, пока вы не уехали.
– Нам надо идти, – сказала она. – Папа через полчаса зайдет попрощаться с тобой.
Анхел протянул мне головоломку:
– Ну-ка, попробуйте.
Это был четырехугольный ящичек со стеклянной крышкой, где находились картинка с изображением клоуна, у которого вместо глаз были впадины, и два шарика ртути. Тряся ящичек, надо было вогнать шарики в пустые глазницы. Я вертел игрушку и так и сяк. Едва мне удавалось поймать один шарик, как, встряхнув ящиком, чтобы загнать другой, я упускал первый. Мальчишка на меня поглядывал с презрением и очень недоброжелательно.
– Извини, но я не мастер на такие штуки. Ничего у меня не выходит.
– А вы постарайтесь, – сказал он. – Давайте еще!
Я чувствовал, что время, которое я мог пробыть вдвоем с Мартой, идет на убыль, как песок в песочных часах, и он, по-моему, тоже это понимал. Чертовы шарики гонялись Друг за другом по ящичку, перекатывались через глазницы и то и дело ныряли в углы. Я медленно катил их по слегка наклонной плоскости к глазам клоуна, но стоило чуть-чуть наклонить ящик, как они сразу же скатывались на дно. И все приходилось начинать сначала, – я теперь едва-едва двигал ящик, разве что кончиками нервов.
– Один попал.
– Этого мало, – непреклонно заявил Анхел.
Я швырнул ему ящичек:
– Ладно. Покажи ты, как это делается.
Он скривил губы в коварной, враждебной улыбке. Взяв ящичек и положив его на левую ладонь, он едва заметно его шевельнул. Мне показалось, что ртутный шарик даже пополз вверх по наклону, помешкал на краешке впадины и упал в нее.
– Раз, – сказал он.
Второй шарик двинулся к другой глазнице, срезал край, повернулся и угодил прямо в ямку.
– Два.
– А что у тебя в левой руке?
– Ничего.
– Тогда покажи мне это ничего.
