– Я пробовал заглянуть в бумаги у него на столе – там было что-то вроде плана здания, – но он сказал: «Не трогайте этих бумаг. Они для меня очень важны». Потом он предложил мне выпить в знак того, что лично против меня ничего не имеет. И еще сказал: «Приходится зарабатывать на хлеб, как умеешь. А чем занимаетесь вы?» Я ответил: «Раньше писал стихи. Теперь мне нужен пулемет. И военная подготовка. Прежде всего подготовка». Он спросил меня: «А вас много?» И я ответил, что число не играет роли. Если бы у тех семерых было семь пулеметов…
– Пулемет – не волшебная палочка, – сказал я. – Иногда его механизм заедает. Но и серебряная пуля может не попасть в цель. Вы вернулись, мой друг, к вере ваших предков.
– А почему бы и нет? Может быть, нам сейчас как раз и нужны боги Дагомеи.
– Вы же католик. И вы верите в разум.
– Те, кто заклинает духов, тоже католики, и мы не живем в разумном мире. А вдруг только Огун Феррай и может научить нас драться?
– Больше вам Джонс ничего не сказал?
– Нет. Он еще сказал: «Ладно, старина, выпьем по стаканчику виски», – но я не стал пить. Я спустился по парадной лестнице, чтобы шофер меня видел. Я хотел, чтобы он меня видел.
– Если они станут допрашивать Джонса, это для вас может плохо кончиться.
– Раз у меня нет пулемета, недоверие – мое единственное оружие. Я подумал, что если они перестанут доверять Джонсу, из этого что-нибудь, может, и выйдет…
В голосе молодого Филипо слышались слезы – слезы поэта, который оплакивает потерянный мир, или слезы ребенка, которому не дают пулемета? Я поплыл к мелкому концу бассейна, чтобы не видеть, как он плачет. Мой потерянный мир были купальщицы в бассейне, а что потерял он? Я вспомнил вечер, когда он читал свои эпигонские стихи мне, Пьеру Малышу и молодому битнику романисту, который хотел стать гаитянским Керуаком; с нами был еще пожилой художник, днем он водил camion[69], а ночью писал своими мозолистыми руками картины в американском художественном центре, где ему давали краски и холст. Он прислонил к балюстраде веранды свою последнюю картину: коровы в поле – но не те коровы, которыми торгуют в переулках к югу от Пиккадилли, и свинья, просунувшая голову в обруч на фоне зеленых банановых листьев, темных от грозовых туч, вечно спускавшихся с вершины горы. Было в этой картине что-то такое, чего не смог бы написать мой молодой помощник.
Я дал время Филипо справиться со слезами и подошел к нему.
– Помните, – спросил я, – того молодого человека, который написал роман «La Route du Sud»?[70]
– Он живет в Сан-Франциско, куда он всегда стремился уехать. Бежал после резни в Жакмеле.
– Я вспомнил тот вечер, когда вы читали нам…
– Я не жалею о тех временах. Та жизнь была какая-то ненастоящая. Туристы, танцы и человек, одетый Бароном Субботой. Барон Суббота – не развлечение для туристов.
– Они платили вам деньги.
– Кто видел эти деньги? Папа-Док научил нас одному: жить без денег.
– Приходите в субботу обедать, Филипо, я познакомлю вас с единственными нашими туристами.
– Нет, в субботу вечером я занят.
– Во всяком случае, будьте осторожны. Я бы предпочел, чтобы вы снова принялись за стихи.
На его лице сверкнула злая белозубая улыбка:
– Гаити воспето в стихах раз и навсегда. Вы их знаете, мсье Браун.
И он продекламировал:
Наверху отворилась дверь, и один из les vieux garcons[72] вышел на балкон номера-люкс «Джон Барримор». Мистер Смит взял с перил свои купальные трусы и выглянул в сад.
– Мистер Браун! – позвал он.
– Да?
– Я поговорил с миссис Смит. Она считает, что я немножко поторопился с выводами. Ей кажется, что надо проверить, не ошибся ли я насчет министра.
– Да?
– Поэтому мы еще здесь поживем и попытаемся что-то сделать.
Я пригласил доктора Мажио на субботу обедать, чтобы познакомить его со Смитами. Мне хотелось показать Смитам, что не все гаитяне – политические дельцы или палачи. К тому же я не видел доктора с той ночи, когда мы прятали труп, и не желал, чтобы он думал, будто я избегаю его из трусости. Доктор пришел как раз, когда выключили свет и Жозеф зажигал керосиновые лампы. Он слишком сильно выкрутил фитиль, и язык пламени, взметнувшийся в ламповом стекле, распростер тень доктора Мажио по веранде, словно черный ковер. Он и Смиты поздоровались со старомодной любезностью, и на миг мне почудилось, будто мы вернулись в девятнадцатый век, когда керосиновые лампы светили мягче, чем электрические, и наши страсти – как нам теперь кажется – тоже не были такими накаленными.
