И вновь, меняя лошадей, помчались в Париж курьеры, и очень скоро генерал Бертье получил секретное распоряжение. Подписано 5 августа 1806 года Наполеоном собственноручно. Что оно содержало, мы услышим вместе с Пальмом. Гражданин Пальм предстал перед военным трибуналом. Еще раз допросили и сообщили, что решение о его судьбе будет вынесено завтра. Спокойствие его не покинуло, разве что он чуть-чуть волновался, надеясь, что завтра его отпустят домой. На другое утро его вновь привели в суд и огласили приговор: смертная казнь через расстрел в тот же день пополудни. Никто не хотел верить. Никто, и менее всех обвиняемый, не мог предположить, что французский военный трибунал нарушит французский гражданский кодекс, введенный самим же Наполеоном, и будет судить Пальма как военного преступника. Однако ж секретное распоряжение было подписано Наполеоном, который требовал смертной казни.
Не дрогнув, выслушал Пальм решение своей судьбы и только негромко воскликнул: «Armes Deutschland! Mein unglUckliches Vaterland!».[244] Известие о подлом приговоре взволновало город. Знатные дамы Браунау с детьми на руках отправились в посольство к коменданту города, чтобы молить его об отсрочке приговора, все еще думая, что произошла ошибка. Тайное распоряжение коменданту было известно, как известно и другое: кто перечит Наполеону, рискует собственной жизнью. Он отклонил прошение, разрешив только приговоренному проститься с женой.
Описание этой, должно быть, душераздирающей сцены до нас не дошло. Известно лишь то, что происходило за воротами тюрьмы. В три часа пополудни Пальма вывели и посадили на телегу. На всем пути следования до места казни по обеим сторонам плотной стеной стояли французские солдаты с заряженными ружьями. Город не смел и пикнуть, лишь в гробовой тишине колыхались на окнах черные траурные занавеси. Приговоренный вел себя так же стойко, как в течение всего дела; к убийцам своим он больше не обращался, как бы подчеркивая молчанием, насколько он их презирает. Сверкающий золотом эполет, кокард и аксельбантов французский офицерский корпус, возможно, впервые почувствовал в этот час, что вся его мишура и блеск не больше чем шутовские галуны на униформе наемного лакея.
Пальму завязали глаза, и с расстояния в пятнадцать шагов раздалась команда: Пли! Надругательство над гражданским кодексом взбудоражило всю Германию. Имя Пальма произносили как имя мученика. В пользу его семьи был организован общенациональный сбор средств; в пожертвованиях приняли участие также Лондон и Санкт-Петербург. Наполеон просчитался: насилие лишь сдувает дым с огня, распаляя угли, которые тем ярче вспыхивают пламенем, пожирающим все, что способно гореть.
Французская историография, занимавшаяся судьбой нюрнбергского книготорговца, цитировала Шатобриана, который говорил о драгоценном даре ненависти, который неумные государственные мужи обычно преподносят своим противникам. Памятник Пальму воздвигнут в Браунау в 1866 году по велению баварского короля Людвига. Не вредно знать и мелкие события истории. И, может статься, читателю, растроганному душещипательной трагедией плена на Святой Елене, вспомнится по ассоциации незначительная история о ничем не примечательном, вовсе не великом нюрнбергском книготорговце, и готовая уже капнуть слеза высохнет…
Стоило ли книготорговцу хранить верность писателю? Плодотворно ли было такое обилие риска? Стоила ли овчинка выделки, попросту говоря? Никакой статистики на этот предмет не имеется. Биографические данные, которыми мы располагаем, отрывочны.
Историки литературы заглядывают обычно лишь в карман писателя, забывая о тех, кто гонорары приносит. Известно только, что Плантен нажил огромное состояние, а Шарль Этьенн умер в долговой тюрьме. Известно и то, что из четырнадцати членов семьи Эльзевиров разбогатели только Бонавентура и Абрахам, потому что держали писателей на хлебе и воде.
Но есть и англичанин Марри, который набивал золотом дырявые карманы авторов,[245] но несмотря на это — а, может быть, благодаря этому — разбогател.
Размеры состояния веймутского книготорговца Джона Лова нам неизвестны, остались сведения лишь о размерах его тела. В молодости он учился гравированию у лондонского мастера Райленда, который прославился тем, что подделывал документы, почему и был повешен. Судьбу хозяина Лов принял настолько близко к сердцу, что в трауре исхудал до костей. Но жизнь продолжалась, и Лов уехал из Лондона в провинцию, где открыл книжную лавку. В утешительном мире книг к нему вернулся аппетит, духовная пища тянула за собой плотскую. Лов, восстановив прежний вес, продолжал полнеть и вскоре достиг 364 фунтов, в пересчете на килограммы что-то около 170.
Бедный Лов: когда в возрасте 40 лет он приказал долго жить, тело его не могли вынести через дверь. Эта махина проходила только в широкое окно, откуда ее и спустили на землю с помощью лебедки и блоков на увеселение скорбящей публики.
