- Да... Но было спешно! Было важно! Было очень срочно нужно!
- "Спешно, срочно, важно, нужно"!.. - скороговоркой передразнивает Женя. - Я попрошу Юру или Петьку, чтобы они тебя срочно поколотили.
Вдруг, заметив шепчущихся девочек и как бы не веря своим глазам, изумленная Женя медленно выпускает руку Вовки, который улепетывает прочь. Но тут же его крепко хватает за руку Тимур.
- Стой прямо! Ногами не дрыгай и гляди мне в глаза! - холодно говорит он.
- Ну, глянул, - робко отвечает Вовка.
- И что ты там видишь?
- Ну, ничего... Синяк вижу, царапину...
- Не туда смотришь, смотри глубже...
- Ну, круги вижу... Зрачок, дырку...
- Ты видишь в моих глазах гнев! Кто высыпал ведро золы, а вчера бросил валенок и мерзлую кошку за стены нашей крепости? Ага, молчишь! - Он хочет дать Вовке щелчка, но раздумал и усмехнулся. - Исчезни! Здесь нейтральная территория, но смотри не попадись мне на поле боя!
Тимур отпустил руку Вовки. Вовка мчится прочь и тотчас же попадает в лапы Юры.
- Стой! О чем ты шептался с Тимой Гараевым? - спрашивает Юра. - Ага, измена! Ты замышляешь предать родной двор и переметнуться к нему на чужбину!
- Нет, он не задумал на чужбину, но он хвастун и он надоедает больному Саше, - с презрением говорит Женя Максимова. - Юрка! Значит, решено? Устроим для раненых елку?
Юрка поворачивается к Вовке:
- Ты смотри, пока об этом молчок!
- Я, братцы, никому... Я человек-камень... Человек-могила!..
Женя Максимова подскочила к Кате и дернула ее за руку:
- С кем это ты всю перемену шепталась?
- Это Женя Александрова, одна девочка из шестого "Б". И она мне рассказывала, какое шьет к елке платье...
- Знаю я эту Александрову. Я стояла, я тебе мигала, моргала, а ты... Какое у нее платье? Из материи или из бумаги?
- Она не велела говорить... Она говорит, что ты задавала и что ты вместо нее просунула не в очередь пальто в раздевалке.
Женя остолбенела, потом всплеснула руками и говорит, задыхаясь:
- Я задавала? Я не в очередь? Вот клевета, какой еще не было на свете!
В это время гремит звонок, и Женя меняет голос на обыкновенный:
- Катя, не верь: никуда и ничего я не просовывала.
Она удивленно смотрит и видит, что Женя Александрова подошла и взяла Тимура за руку. Оба они смеются.
- Подумаешь, принцесса крепостного гарнизона! - говорит Женя с гримасой. - Саша выздоровеет, крепость возьмет, а их поколотит.
- Что ты, что ты! Какая принцесса? Она дочь броневого командира...
- Я сама дочь артиллерийского капитана, и это я, а не она придумала устроить для раненых елку.
- Ну, вот ты и задавала! Женька, сознайся, ну чуточку, ну вот столечко, а все-таки задавалочка.
* * *
В комнате отдыха, в отделении для выздоравливающих прифронтового лазарета, сидит за столом шофер Коля в халате; с повязкой на голове. Перед ним скомканная бумага и конверт. На столе стоит оловянный солдатик. Коля что-то чертит на белом листе бумаги. Обращаясь не то к сидящему напротив с книгой раненому, не то к солдату, он говорит:
- Когда я закрою глаза, чудная встает передо мной картина... Тепло... светло. Идут люди, а также ребятишки и красивые девушки. Песни поют... Несут цветы... Лимоны там, фрукты разные. Весело! А дорога перед ними... - Он зажмурился. - Дорога... лети, вертись, как круглый шар по бильярду! - Коля смотрит на лист бумаги, на нем довольно точно воспроизведена по памяти картина Нины, но человечки нарисованы очень смешные: очень уж широко открыты их поющие рты, слишком пышны в их руках букеты, и слишком беспечны их веселые лупоглазые лица. - И вот, когда возникает передо мной эта чудная картина, то сразу представляется мне еще другая дорога: разбитая "эмка", дым, пустые обоймы. И на снегу перчатка моего капитана, который укутал меня шинелями, чтобы я, Башмаков, не сдох и жил для общей, а отчасти и для своей пользы...
Раненый удивленно поднял от книги глаза на Колю и смотрит, как тот говорит, обращаясь теперь только к игрушечному солдатику:
- Странно! И что мне эта картина? Картон... Краска... Звук далекой музыки... Вроде как и ты, смешной солдат, чужая тень, простая оловяшка... Так почему же, когда я смотрю на вас, сжимается у меня за людей сердце?..
- Потому что ты сидишь с утра за бумагой, - говорит раненый с книгой. Сейчас я позову сестру, и она отберет у тебя ручку и чернила.
Коля торопливо принимается писать снова.
Двое раненых играют в шашки; один, сидя в кресле, тренькает на мандолине и тихонько напевает:
Письмо придет - она узнает.
На щеку скатится слеза...
И горько-горько зарыдают
Ее прекрасные глаза...
Коля отрывается от письма и говорит раненому:
- Прошло всего четыре дня, а мне кажется, что прошло четыре года.
Он задумался. Потом опять заговорил не то с раненым, не то сам с собой:
