Вечерело. До комендантского «отбоя» оставалось чуть меньше часа, и хлопцы еще не теряли надежды. К общему напряжению прибавилось беспокойство о Вале. Что, если гитлеровец в последний миг разгадает ее движение и уклонится от удара или парирует его? Тогда все пропало. Выхватит пистолет и застрелит ее на месте. Хорошо, если они успеют предупредить этот выстрел. А если нет?..
Валя подошла к скамье, где должна будет сидеть с
— В этом парке, наверное, нет такой скамьи, на которой бы я не сидел с хлопцами или с девушкой, — шепотом проговорил Поддубный. — И на этой, что Валя будет сидеть, тоже штаны протирал. Раньше, бывало, каждым вечером — сюда, в Пушкинский.
— А почему ты его так облюбовал? — еле слышно спросил Третьяк.
— Во-первых, близко, а во-вторых, он ведь прекрасен, наш парк.
Валя совсем исчезла в густоте деревьев. Видимо, потеряла надежду на случайного пришельца и пошла к самому выходу из парка. Светло-розовый лучик погас, и от этого заросли стали еще сумрачнее. Валя не появлялась, и хлопцы уже начинали подумывать, не наткнулась ли она на большую компанию. Чего доброго, возьмут в кольцо и поведут куда захотят, как пленницу. И выручить ее не представится никакой возможности...
— Леня, это правда, что перед войной ты встречался с Валей? — спросил Поддубный.
— Правда.
— Закончится война, женись на ней. Прекрасная девушка. И женой хорошей будет.
— Тсс...
На аллее появились двое... Женская фигурка в светло-розовом, мужская — в сером. Хлопцы затаили дыхание, пальцы крепко сжали рукоятки пистолетов. Фигуры тем временем приближались, уже отчетливо были слышны голоса. Остановились, осматриваются. Валя показала на одинокую скамью и пошла к ней. Офицер шел рядом. Вот уже видны блестящие пуговицы военного кителя, погоны, белая эмблема на фуражке с длинным козырьком. У него полное моложавое лицо. Гитлеровец заложил руки за спину, будто хвастался своей выправкой. Валя чуть-чуть ускорила шаг, чтобы первой подойти к скамейке занять место на ее правом конце...
Села. А офицер не садился, стоял, продолжая держать руки за спиной.
— Фрейлен, тут холод, — послышался выразительный густой басок с плохим произношением русских слов. — Пойдем наш корпус, там отдельни комнат, греет, тепло.
— На природе так хорошо! — щебетала Валя. — Комната потом...
Офицер расправил плечи, посмотрел на верхушки сосен.
— О, я сам много обожай природу. И брать на фото пейзаж ошень любил.
Валя игриво спросила его:
— Может, господин офицер, и меня сфотографируете?
— Обязательно, фрейлен.
— Но почему вы стоите?
— Ну, карашо. — Он сел. — Скурим один сигарет и пойдем корпус. Битте!
— Спасибо, я курю свои.
Хлопцы видели, как Валя приготовилась открывать сумочку, чтоб достать пачку сигарет, они следили за каждым ее движением. Напряжение достигло своего апогея, дула двух пистолетов черными зрачками уставились прямо в спину гитлеровца. Валя застыла, выжидая, когда тот начнет раскуривать сигарету. Вот наконец вспыхнула спичка... Тогда она резко поднялась и наотмашь ударила в освещенное огоньком ненавистное раскрасневшееся лицо...
Все дальнейшее было выполнено молниеносно. Еще один удар молотком. Это сделали уже Третьяк и Поддубный. Офицеру на всякий случай забили кляпом рот, сняли с него форму, к тучному телу приладили колесо и поволокли в конец парка, где был заросший старый пруд. Последний толчок, и гитлеровец навсегда исчез под водой.
..Уже на квартире у Поддубного в карманах офицерского кителя обнаружили два пистолета (один маленький, дамский), полный кошелек немецких марок и серию фотографий. Все найденное сдадут кому следовало, а фотографии оставили себе.
Ночь. Комендантский час. Домой возвращаться рискованно. Остались на ночлег у Поддубного.
Я пишу эти строки, а передо мной лежат на столе восемь фотографий из коллекции гитлеровца. Смотрю на них и будто сам переживаю драматические события, происшедшие в Пушкинском парке. Нет, не природа, не пейзажи влекли к себе этого фотолюбителя. На каждом снимке обозначены дата и места, где и когда сделаны фотоснимки, и полная подпись: обер-фельдфебель Курт Вальтер.
Вот что он сберег «на память» о тех годах...
Полуразрушенный дом, а перед ним — двое на мотоцикле, они стоят на месте, позируют. Первый, сидящий за рулем, — на продолговатом лице олимпийское спокойствие, правой ногой уперся в землю, на груди висит футляр фотоаппарата, — видимо, и есть сам Курт Вальтер. На оборотной стороне подпись: «На память о нашем выходе на границу с Люксембургом. 3.VI.1940. На Западном фронте».
Снова руины, пепелища (можно подумать, что фотограф специально выбирал фон, чтобы подчеркнуть разрушительную силу фашизма), и тот же мотоциклист, позирует. Подпись: «Вступаем во Францию. Линия Мажино. 14.VI.1940 г. 5.30 утра. На Западе».
