По разным слухам, носимым по отделу нашими языками, Рамзес Безобразный готовится невероятно высоко взлететь со своего нынешнего поста заместителя Тамерлана до заместителя самого Рэгса. Славная будет парочка командиров. Один тупой и трусливый, второй жадный и безобразный.
Больше всех такой новостью удивлен сам Тамерлан. В углу кабинета он молча жует губами и, покачивая головой, говорит:
— Ты, смотри-ка… Тупой, тупой, а куда нацелился… Не зря, видать, Рамзесом зовут. В фараоны метит.
На суету рабочего дня дула наших автоматов наводит лично Рамзес Безобразный. Главная сегодняшняя цель, которую необходимо насмерть поразить, — раскрытие сразу нескольких преступлений. Радостные оттого, что нет Тамерлана, который крут с нами и не дает никакого спуску, мы одобрительно качаем головами и оживленно толкаем вперед личную инициативу тотчас же приступить к раскрытию десятка преступлений.
Как мухи с потревоженного пирога, разлетается по своим домам и делам служба участковых. Я иду раскрывать преступления на свою кровать, в глухие углы тупеющего от обыденности сознания. Остальные же растворяются в воздухе.
В обед на пороге моей «квартиры» появляется контрактник Белка, который наконец-то нашел время вывезти меня на 26-й блокпост, где, по данным его разведки, стоят наши земляки, — отряд красноярского ОМОНа.
Белка, опер уголовного розыска, мой давний и необязательный в исполнении своих обещаний друг, носит свое имя с самого начала командировки. Из глухой сибирской тайги он привез сюда целый куль кедровых орехов, которые грыз почти месяц и шелуху которых еще почти месяц выметали потом из своей комнаты живущие с ним товарищи.
Белка с Опером собираются по своим уголовным делам в МВД республики за нужной информацией. Водитель Удав подгоняет к воротам дежурную машину уголовного розыска, бронированный «уазик» — дребезжащее зеленое чудовище. Затемненные стекла, перекалившийся на солнце металл и закрытое, непроветриваемое пространство сливают с нас сплошные реки пота. Сизое покрывало пыли плещется внутри машины.
Удав, мокрый и толстый, подводит «уазик» прямо к воротам с надписями: «ОМОН», «Не входи, убьет!». Из-за железных ворот показывается вооруженный боец со снайперской винтовкой:
— Тебе кого?
Проводив взглядом уходящую машину, я негромко и неуверенно говорю:
— Из Красноярска я. Тут, говорят, ОМОН наш стоит.
— Говорят, стоит.
Часовой — боец биробиджанского ОМОНа Еврейской АО, расположенного с Красноярским в одном дворе, — связывается по рации со «Щитом»:
— Тут к вам в гости земеля пришел. Подходи.
Начальник штаба красноярцев, немногословный мужик с тяжелым лицом, забирает меня в свои апартаменты.
Через полчаса я уже освоился и бодро рассказываю землякам про невероятное свое житье-бытье в городе на Сунже.
Два замполита обоих ОМОНов, начальник штаба и командир красноярского пьют пиво и незло подшучивают друг над другом. Размеренная и незаметная их жизнь течет в стенах Пункта временной дислокации с апреля этого года, никуда не торопя предстоящие впереди месяцы до осеннего октября. Весел, пьян, болтлив и подвижен замполит биробиджанского, он то и дело перепрыгивает с места на место, толкает локтями своего тезку и без устали повторяет:
— Вы-то еще долго тут гнить будете! А мы вот всей своей еврейской командой на этой неделе домой едем!
Отпуская шутки, поворачивается командир:
— Дуйте, дуйте, жиды, к себе на родину! Хоть воздух вокруг посвежеет.
Я вставляю анекдот:
— Экзамен на замполита: десять раз на языке подтянуться.
Биробиджанец весело кивает и, пьяно развесив в воздухе руки, машет в сторону несуществующего турника:
— Я бы и пятнадцать раз подтянулся.
Через час, предварительно засыпав в желудок красноярской гречневой каши, я уже тыкаюсь по узким улочкам 56-го участка. Опера не захотели выпустить меня у отдела, а увезли сюда как единственного вооруженного автоматом. На ремнях их поясов болтаются слабые в бою «Макаровы». Я озираюсь на углу очередного дома, Опер и Белка осторожно стучатся в мелкие, редкие окна, спрашивают хмурых местных жителей, не знают ли те какого-то Ису. Удав сидит в заведенной машине, не спуская глаз с близкого поворота желтой дороги.
Как-то очень неуютно и неуверенно каждый из нас чувствует себя здесь. Кажется, что сами эти деревья, проросшие корнями в жгучую, ненавидимую землю, торопятся задушить нас в океане своей зелени, скрывая от наших глаз и подпуская все ближе к нашим спинам иссохшую смерть.
Сколько нас лежит за этими молчаливыми, запыленными обочинами, по тем изломанным ручьями и осыпями оврагам. И какими бы разными ни были все мы, плохими, хорошими, всех сравняла и обезличила смерть. Все перед ней, как дети. Не отсрочит тебе ни минуты лишней, не даст, как бы быстро ни бегал, лишнего шага сделать, не назначит больше встречу с отлетающей, как палый лист, жизнью. И какая бы препаскудная, злая, обидная она у тебя ни была, а все ее жаль, все расставаться с ней не хочется.
