Они казались себе героями-одиночками, которые сражаются против сепаратистов и предателей. Ленинградский тележурналист Александр Глебович Невзоров снимал, как омоновцы гоняли безоружных латвийских таможенников, и внушал омоновцам, что они герои. В реальности жизнь у них была несладкой. Они чувствовали, что их ненавидят. Вокруг базы строили дзоты, баррикады из мешков с песком. Ждали нападения, но никто на них не нападал. Когда августовский путч провалится, омоновцам придется бежать из Латвии.
Казалось, в Риге операция пойдет успешнее, чем в Вильнюсе. Там дислоцировался штаб Прибалтийского военного округа. Но коллектив латвийских чекистов, вспоминал тогдашний председатель республиканского комитета генерал-майор Эдмунд Ёхансон, распался на две части. Одни желали подчиняться только латвийской власти. Другие хотели действовать вместе с ОМОНом. Эту группу возглавил присланный из России первый заместитель председателя генерал Юрий Евгеньевич Червинский.
Ёхансон поставил Крючкову ультиматум:
– Или Червинского отзывают из республики, или я ухожу в отставку.
Генерала Червинского отозвали. Прислали полковника Юрия Васильевича Баева. Он был утвержден приказом Москвы. Республиканское правительство отказалось рассматривать его кандидатуру. «Открыто против меня он не выступал, – вспоминал Ёхансон, – потому что, наверное, понял – поезд уже ушел».
Действия отрядов ОМОНа стали возможны потому, что Горбачев сменил союзного министра внутренних дел. Убрал из МВД Вадима Бакатина, который начинал на этом посту, можно сказать, триумфально – Бакатин закрыл спецлифт, на котором возили только министра. Горбачев произвел Вадима Викторовича в генерал-лейтенанты, но форму он надевал раз в год – в День милиции. Помимо обычных проблем с преступностью навалились межнациональные конфликты, массовые беспорядки то в одном конце страны, то в другом. МВД превратилось в пожарное ведомство, пытающееся погасить эти конфликты. На посту министра Вадим Викторович утверждал себя твердой рукой. Сам потом признавал, что его боялись:
– Я жесткий человек, даже, наверное, очень жесткий; я гонял это МВД как сидоровых коз.
Но это с подчиненными, в министерстве. Наводить жесткий порядок по всей стране он отказывался, повторял – буду действовать в рамках закона:
– Кто бы мне ни советовал, мол, надо стукнуть кулаком по столу, и тогда преступность сразу исчезнет, возобладают дисциплина и порядок, я глубоко убежден: это опасная утопия, пустая иллюзия. Практика показывает: ни жестокость, ни даже террор не снижают уровня преступности. Скорее приводят к обратным результатам.
Он счел своим долгом развязать руки республиканским МВД. Подписал договор с Эстонией, сделав Министерство внутренних дел республики фактически самостоятельным. Бакатин готовил такие же документы с Литвой, Латвией, Молдавией, РСФСР и потом жалел, что не довел дело до конца. Поведение Бакатина вызывало гнев сторонников консервативной линии. Бакатин к тому же охотно беседовал с журналистами, говорил откровенно, резко. На Горбачева давили, требуя его заменить.
Отставки Бакатина с поста министра внутренних дел добивались руководители КГБ, а также партийные чиновники. Они требовали жестких мер против новой власти в республиках, а Бакатин исходил из того, что не надо портить отношения с Литвой, Латвией и Эстонией, потом легче будет с ними ладить.
1 декабря 1990 года Горбачев подписал указ об отставке Бакатина:
– Тебе надо уйти с этой работы.
Вадим Викторович был готов:
– Михаил Сергеевич, вы меня сюда поставили, вы вправе меня убрать. Я вас не устраиваю, вы меня можете убрать. Но это ошибка.
Горбачев не хотел развивать эту тему:
– Все, вопрос решен.
Новым министром Горбачев в тот же день назначил Бориса Карловича Пуго, его первым заместителем сделал армейского генерала Бориса Всеволодовича Громова. Громов сопротивлялся назначению. Военные не любят переходить в МВД. Герой Советского Союза Громов после вывода войск из Афганистана командовал Киевским военным округом, рассчитывал на большее, но его заставили.
А что касается Пуго, то это назначение окажется для него роковым.
Отец Бориса Карловича Пуго принадлежал к числу латышских большевиков, которые были против самостоятельности Латвии и хотели видеть ее в составе Советской России. Верность этим идеям он сохранил до конца жизни. И сына воспитал в тех же убеждениях. Борис Карлович провел детство в России, русский стал для него родным языком, по-латышски он говорил неважно, хотя старался его выучить. Он был русским латышом. В отличие от большинства своих соотечественников считал, что Латвия – неотъемлемая часть единого государства.
