Чтобы пояснить это, я позволю себе небольшой пример. Когда человек идет по улице, он мало задумывается над техникой своего движения. Но это движение бессознательно предполагает в качестве априорной посылки представление о трехмерности пространства. Естественно, движущийся может даже и не подозревать об этом. Но трехмерность пространства является для него очевидным, естественным, априорным принципом его универсума, так же как и остальные принципы механики макромира. Эти принципы могут быть отрефлексированы теоретиками, и тогда мы получим ньютоновскую механику. Эта механика по-прежнему воспринимает открытые ее принципы как исходные принципы мироздания. Она лишь приводит знание о них в рефлексивную упорядоченность. Образно говоря, современная социальная теория все еще находится на «ньютоновском» этапе развития знания.
Иными словами, контекст современной социальной теории все еще совпадает с контекстом культуры, ее породившей. Контекст же – вещь коварная. Бог Туки-туки – исходная посылка мироздания племени, живущего в джунглях, и – предрассудок для европейца, посетившего это племя. Контекст европейца оказывается более широким, чем контекст племени. Но племя даже и не подозревает об этом и потому печалится по поводу глупости европейца, который не может признать очевиднейших и естественнейших вещей. Но и европеец – не Бог. У него свой контекст, заданный опытом его культуры, и он так же печалится по поводу тех, кто не в состоянии принять очевидных, априорных форм мироздания… его мироздания, его пещеры.
Переход современной социальной теории с «ньютоновского» уровня на уровень «релятивистский» возможен лишь при радикальном расширении контекста, при релятивизации ее априорных схем получения и переработки опыта. Но беда в том, что априорные культурные доминанты теории не позволяют радикально расширить контекст, превращая взгляд науки на иные формы культурного бытия в тотальную проекцию очевидностей европейского разума.
Следовательно, мы должны взорвать метафизику культуры. И в этом оказываются полезны две процедуры.
Во-первых, теоретик может воспользоваться неоднородностью современной культуры. Эта культура содержит в себе множество пластов и сфер, одни из которых являются «центральными», другие же – периферийными. Актуализируя пласты переферийные, вживаясь в них, как в возможные, полноправные, естественные способы социального бытия, социальный теоретик релятивизирует центральную метафизику собственной культуры. Свободно, произвольно двигаясь от одной культурно-ценностной подсистемы культуры к другой, он достигает относительной свободы в отношении всех культурно-ценностных подсистем данной культуры.
Во-вторых, теоретик может релятивизировать априоризм собственной культурной позиции за счет диалогического контакта с другими культурами. Диалогизм здесь проявляется в способности вжиться и принять, как равноправные и естественные формы бытия, позицию иной культуры. Образно говоря, мысленно экспереминтирующий должен почувствовать себя органично в роли рабовладельца, хозяина гарема, гомеровского грека, грабящего и уничтожающего вражеский город, русского крестьянина, топящего в реке немца-врача во время холерного бунта, или первобытного каннибала.
Обе процедуры взаимосвязаны и поддерживают друг друга. Важный, но не единственный критерий успешности продвижения в направлении релятивизации доминант культуры – преодоление цензуры.
Культура защищает свою метафизику при помощи явной или скрытой цензуры. Это естественно, поскольку столкновение с альтернативным культурным опытом вызывает шок и опасность деформации господствующей метафизики культуры. В качестве примера явной цензуры можно указать на обычную современную практику публикации произведений прошлого (например, мифов, произведений Сервантеса или Рабле) в «адаптированном» варианте. Другой пример – цензура на телевидении относительно сцен насилия, демонстрируемых в передаче новостей. Используется так же и сознательный отказ от использования тех или иных текстов прошлого. В этом отношении весьма характерны личные колебания автора – цитировать или не цитировать в данной статье в качестве примера одно место из античного автора, способное вызвать шок и возмущение благовоспитанного читателя. Как видите, я его цитировать не осмелился. А если бы и осмелился, то не факт – был бы напечатан данный текст.
