Чингиз присел на нары, откинулся к стене, прикрыл глаза. Давно он не напивался. А вообще-то он не так уж и пьян, даже трезв, можно сказать. Интересно, когда его отсюда выпустят? Хорошо, что до общежития идти всего ничего — перейти Садовую, и дома… Мысли его вернулись к разговору с Хирургом… Чингиз действительно не имел никаких сведений о дяде Курбане. Знал, что тот уехал в Баку, с полгода назад. Вернулся, нет — Чингиз и понятия не имел. Он как-то сторонился своего именитого в определенных кругах родственника. Да и тот не тянулся к Чингизу, оставил его в покое после одного давнишнего крупного разговора. И мать строго наказала, чтобы Чингиз не якшался с дядей без особой надобности, особенно за это ратовал отец Чингиза — Григорий Джасоев, известный на Кавказе детский врач. Лично к Чингизу суровый дядя Курбан относился с какой-то сдержанной доброжелательностью. А раскусив, что племянник не очень к нему тянется, вовсе перестал о себе напоминать. Жил он в Ленинграде давно, женился на русской женщине — кстати, очень доброй и славной, но ужасно боявшейся своего сурового мужа. Одно время дядя работал на винном заводе «Самтрест», потом ушел. А куда ушел, никто не знал. Потом вдруг прошел слух, что он проявил себя в теневой жизни рынка, вроде «крестного отца». Оценить влияние дяди в этом мире Чингизу помог один незначительный эпизод. Однажды на Кузнечном рынке Чингиз повздорил с продавцом-азербайджанцем, парнем наглым и грубым. Но и Чингиз не овечка, особенно если почитает себя оскорбленным. Слово за слово, парень перескочил через прилавок и готов был к продолжению спора, сжимая в руке отвертку. В это мгновение к нему бросился здоровенный такой амбал и сказал по-азербайджански, что Чингиз — племянник Курбана-муаллима. Откуда он знал о родственных связях Чингиза, непонятно, да и вообще Чингиз мог поклясться, что впервые видел этого амбала… Задира торговец тут же сник, извинился перед Чингизом и смотрел в глаза взором преданной собаки — в такой трепет его вогнало сообщение.
— Ну?! Как тебе нравится эта параша?! Что пишут, а?! — прервал тишину камеры голос Саенкова. Он развернул газету поудобней и прочел вслух: — «Первый секретарь Компартии Казахстана Колбин провел гуманистическую акцию — бросил клич всем взяточникам добровольно вернуть нахапанные деньги. И они откликнулись — вернули более десяти миллионов…» — Саенков с изумлением посмотрел на Чингиза. — Ну? Как тебе это нравится? — и расхохотался. — Слушай, это твой человек, Колбин?! Что же ты не откликнулся? Небось сныкал свою фарцовую долю? От своего человека.
— Не мой человек, — буркнул Чингиз, не размыкая глаз. — Я с Кавказа, а он из Казахстана, две большие разницы.
— Ну и политики, сукины дети! — Саенков дергался всем лицом. — Эдакая тихая политическая афера, расчет на гражданскую совесть жуликов. Врет, наверное, что вернули. А кто вернул те деньги, тот и так был на крючке, шанс свой испытывал. Нет?
— Да, — согласился Чингиз. — Кто вернет? Видно, решили отмыть остальное.
— И то верно, — согласился Саенков. — Чего только не пишут! Политики, едри их в накопитель дерьма… Слушай, Чингиз, иди в политику, больше будешь иметь, клянусь честью. Давай я тебя на сходе двину в депутаты. От фарцы? А что?! Объявим всесоюзную партию фарцовщиков. Самая многочисленная партия будет. От моря и до моря? Куда там демократическому союзу или национал-патриотам! Или кто там еще? Все государство сейчас в каких-то партиях, как во вшах, клянусь честью. Наша партия будет самая интернациональная, а главное — международная. Ведь весь мир фарцует, только у нас это пока считается преступлением.
— Я не политик, — прервал Чингиз. — Я человек тихий, горло у меня слабое. Ангиной часто болею.
— А микрофон зачем? Если по горлу судить — то у Лысого было луженое горло, тогда микрофонов не было, тем более на броневиках. А где не брали горлом, там ставили точку выстрелом. Эффектно и результативно. — Саенков просматривал газету. — Трещат коммуняки. Хотят шестую статью Конституции отбить. Отобьют, тогда все по-прежнему.
— Что это за статья?
— Шестая? Партия коммунистов — наш рулевой. Определяющая и направляющая сила общества.
— А наша статья какая?
— Наша? Двести шестая прим. Мелкое хулиганство. До пятнадцати суток с метлой.
— Выходит, между нами всего лишь двести статей?
— То статья Конституции, а мы проходим по уголовке, — сказал Саенков.
— Какая разница? — засмеялся Чингиз.
— Сравнил. Ихние срока и наши, — серьезно ответил Саенков. — В отличие от наших у них все срока пожизненные. В сыру да в масле. А у нас? Крутимся, как черти на шампуре. Еще и на лесоповал можно загреметь… Нет, брат, без своей партии нам не обойтись. Я буду председатель, а ты — генсек! На одних членских взносах будем жить, как цари… Да, заварил кашку Миша Меченый, не понял, с какой публикой дело имеет, хоть и работал на комбайне. Так бы и работал на комбайне, нет, пошел пахать по России-матушке, пятый год пашет, а урожай растет вверх корнями.
— А мне он нравится, — буркнул Чингиз.
