Он принялся отчаянно дергать себя за пальцы. Марция мягко положила свою маленькую ладонь на его подрагивающие кулаки.
Тот успокоился. После короткой паузы Марция улыбнулась:
– Хорошо, я останусь здесь жить.
Коммод усмехнулся.
– Я собирался сделать тебе подарок, а выходит, ты одарила меня. Я рад, Марция…
В этот момент его внимание привлек шум возле входной двери. Двери распахнулись, и в зал стремительно вошел Переннис. Вирдумарий попытался преградить вход, однако префект претория с силой отпихнул его в сторону.
– Государь! Измена пустила такие глубокие корни по всей империи, что дух захватывает.
Император насторожился, переспросил:
– Что, и в провинциях тоже?
Переннис развел руками и сокрушенно кивнул.
– Да, господин. Муммий, сын Квадрата, признался, что подговаривал легионеров в Африке поднять мятеж.
Марция, не убирая ладони с рук императора, спросила:
– Разве Муммий в Риме? Помнится, отец еще шесть лет назад отослал его с глаз долой в Тингитану, на край Земли.
Переннис замер, насторожился, внимательнейшим образом оглядел неизвестную ему женщину.
Ничего не скажешь, красотка хоть куда. Такая кого хочешь лишит рассудка. Волосы темно-русые, глаза удивительно большие, и зрачки какого-то неестественного, цепляющего за душу цвета. Прозрачная синь или темная голубизна. Сложена неплохо, будет пофигуристей Тимофеи. Новая пассия императора. Откуда она взялась? На всякий случай лучше дать задний ход.
– Мне сообщили, что Муммий три дня как прибыл в Рим. Вероятно, рассчитывал успеть к началу заговора.
– Прости, Луций, – Марция обратилась к императору, – но мне трудно поверить, чтобы Муммий и Уммидий были заодно. Они ненавидели друг друга. Муммий, верно, явился в Рим за наследством? Он, как я слышала, твой родственник?
– Да, двоюродный брат, – отозвался помрачневший цезарь. Он помолчал, потом спросил, обращаясь к самому себе. – Кого он там, в Тингитане, мог подбивать на заговор? Там и войск регулярных нет.
– Луций, ты обещал сделать мне подарок?
– Да, конечно. Я никогда не отказываюсь от своих слов.
– Прости Муммия, даже если он по глупости и наговорил что-нибудь недозволенное.
Все замерли. Тертулл затаил дыхание – он сам был крайне заинтересован в помиловании, но попробуй только заикнись об этом. Многим было ясно: хватит, пора остановиться, иначе страна выйдет из-под контроля. Однако стоило только в самой осторожной форме заикнуться о приостановке казней, как на голову смельчака немедленно обрушивались громы и молнии. Коммод начинал язвить, потом, распаляясь, уже просто орал на столбенеющего перед ним придворного. А здесь какая-то рабыня. К изумлению присутствующих Коммод воскликнул:
– Марция, чтобы услужить тебе, я готов простить всех моих врагов! Пусть завтра же их выпустят на свободу. Слышишь, Тигидий, всех, кто сидит в застенках!
– Но, государь! – воскликнул префект. – Разумна ли эта мера? Геркулес никогда не прощал врагов.
– Но и страдал по всякому невинно убиенному гражданину. Вспомни кары, которые обрушили на него боги за убийство собственных детей, за гибель кентавра Хирона. Я не желаю терпеть смертные муки по твоей вине, Тигидий. Завтра я лично проверю, насколько виноват каждый из посаженных тобой под арест граждан.
– Это верное решение, Луций, – сказала женщина. – Но будь последователен, прикажи вернуть Муммию то, что ему причитается из наследства.
Клеандр, стоявший поблизости, пробурчал:
– В народе уже поговаривают, что кое-кто слишком нажился на этих казнях.
– Как ты сказал? – встрепенулся император. – Поговаривают?.. Тигидий, ты слышал? С утра жду тебя в судебном зале дома Домициана. Клеандр, тебе быть, и тебе, Эмилий Лет. Хотя ты, Квинт, оказывается, растяпа. Почему же ты упустил Матерна. Где Матерн? Почему не привез его голову?
– Он спрятался в лесах, – вступился за своего трибуна Переннис. – Его банда разгромлена, он уже никогда не сможет подняться.
– Хорошо, – согласился император, потом обратился к Марции: – Ты устала? Отдыхай. Я приду к тебе завтра.
Тертулл, пригревший в своем доме дочь злоумышленника Анулея Норбана Октавию – очень хорошенькую и перепуганную до смерти девочку, испытал радость, когда юная Норбана призналась ему, что он ей не противен и она готова разделить с ним супружеское ложе. Правда, свадьбу решили отложить до лучших времен. Страшно было дразнить цезаря и давать пищу завистникам и злопыхателям, объявляя о помолвке придворного историографа с дочерью государственных преступников.
Придворный историограф и сам понимал, что пребывание в его доме такой опасной особы грозило немалыми неприятностями, однако расстаться с понравившейся ему девицей не желал. Он без конца ломал голову – как быть? Может, рискнуть и напрямую поговорить с императором? Что, собственно, может возразить молодой цезарь на вполне житейскую и еще достаточно распространенную в Риме потребность завести семью, ведь Коммод только и делал, что выставлял себя поборником древних нравов, защитником домашнего очага, противником новомодных и внушающих презрение к крепкой семье веяний.
