Конечно, эти строки являлись перепевом Гомера и Плавта[32], но велика ли в том беда, если публика требовала повторения его комедий, а после представления одной из них его вынесли из театра на руках? С улицы он, сын отстраненного от должности и разорившегося эдила из всадников, впрыгнул в спальню к императрице. Фаустина заботливо опекала Тертулла, учила уму-разуму, пока стихотворца не одолели благородные побуждения и он не присоединился к Бебию Лонгу и Квинту Лету, «организовавшим заговор с целью похищения собственности у некоего высокопоставленного римского гражданина». Так, по крайней мере, было записано в императорском указе, в соответствии с которым его сослали в сонную Африку.
Вдохнув жаркий, пропитанный множеством запахов римский воздух, прогулявшись по улицам, Тертулл внезапно ощутил – с прошлым покончено навсегда. Больше никаких изгнаний. Здесь его зрители, здесь его герои. Все они, его бывшие и будущие поклонники, по-прежнему тесно заполняли площади и проулки. Он сумеет заставить их скинуться на его, стихотворца, пропитание.
Вот они, убивавшие время «арделионы» – праздные снобы и бездельники, развратники и повесы, разодетые так, что хоть сейчас в императорский дворец. Вот они, вольноотпущенники, плебеи и рабы. По противоположной стороне площади, через толпу, двигалась похоронная процессия хлебопеков, так и не удосужившихся снять запорошенные мукой фартуки. На считаные минуты они оторвались от дел, чтобы проводить в последний путь своего товарища. Вечером всей коллегией соберутся у вдовы, помянут добрым словом Семпрония, чье имя было написано на штандарте, который с важным видом нес впереди процессии мальчишка-раб с измазанным мукой лбом и волосами. Вокруг полным-полно цветочниц, продавщиц овощей и фруктов, весело торгующих всем, чем щедро одарила их италийская природа, – от пучков лука и чеснока до крутых бедер и могучих грудей. Здесь же выступали нагие фокусницы, чьи прелести тоже считались ходовым товаром.
Это была самая благодарная аудитория. Тертулл гордился тем, что умел вышибать слезу у женщин, а при более близком знакомстве – чувственные охи и ахи. Что такое восемь лет в подобных делах? За эти годы он соскучился по римлянкам, по их незабвенному выговору и острым и сладостным язычкам, ловким и сильным ручкам, по коготкам, впивающимся в кожу в самый жгучий миг, по их бесстыдной блудливости и умению содрать лишний асс даже с тех прохожих, кто отличался редким скупердяйством. Попробуй только улыбнись им или ответь взглядом на их призывные взоры, и, если ты провинциал или добрая душа не отвяжешься! Сочинитель мимов был полон уверенности – он еще в силе. Очень шла ему густая черная борода с характерными и для знающих женщин обещающими искорками седины.
Вспомнив о бороде, Тертулл несколько обескураженно обнаружил, что встреченные им прохожие из благородных сословий все поголовно бриты. Мода, вполне отличная от времен Марка, когда растительность на подбородке представлялась чем-то вроде нагрудного знака, свидетельствующего о принадлежности к братству философов. Украшений теперь тоже не стеснялись. Встреченные им гетеры в открытых носилках, переносимых неграми, или красотки, прогуливающиеся в сопровождении державшего зонтик раба, открыто щеголяли шейными золотыми цепями, ожерельями из драгоценных камней, массивными серьгами, тончайшими, наброшенными на плечи вуалями. У каждой пестрые, снабженные золотыми надписями веера, металлические зеркала, в которые они то и дело смотрелись, точнее оглядывали улицу. Цветные ленты поддерживали грудь.
Сердце запело, когда он, миновав арку Тита, добрался до амфитеатра Флавия (Колизея), где возвышался чудовищный, стодвадцатифутовый Коло́сс[33], некогда поставленный Нероном в вестибюле своего Золотого дворца и сохраненный Веспасианом. Восторг был легким, обещающим, придающим силы. Отсюда до Субуры рукой подать.
У тети его ожидало первое разочарование. Она проживала в собственном доходном доме, выстроенном на пересечении улицы Патрициев и Тибуртинской дороги. Теперь здесь хозяйничали чужие люди, назвавшиеся родственниками уже пять лет как умершей Сабины. Когда Тертулл поинтересовался, не оставила ли ему тетя что-нибудь на пропитание, новый хозяин по имени Вибиний показал завещание, в котором «лишенному милости богов племяннику» предписывалось примерно вести себя и более не покушаться на устои. Наследство было невелико, однако Вибиний разрешил вернувшемуся из ссылки поэту занять одну из маленьких комнат на верхнем этаже дома. Плату вперед не потребовал, за явил, что пусть и в убыток себе, но у него рука не поднимется выгнать на улицу родственника, хоть даже и дальнего.
Утешение было слабым, но Тертулл, по природе человек веселый, научившийся в ссылке довольствоваться малым, был рад и этому.
