– Пусть повтор, только не моложавость. Или вот еще – «увидя такого государя, римляне приняли его со всевозможным славословием». Знаешь кого славословят? Если мне не изменяет память, славословие – это лицемерное восхваление того, кто явно не заслуживает почестей. Я могу согласиться с тем, что пока меня не за что возносить, но объявлять об этом публично считаю дурным вкусом и кукишем в кармане. Что же касается «увидя», это даже не насмешка, а вызов. Ты же славишься как редкий умелец в подборе слов. Стихи пишешь, а тут «увидя»! Одним словом, исправь эти места.
Император выглядел усталым, однако пребывал явно в приподнятом настроении. Он предложил поэту отведать фалернского, сам отпил вино из бокала. Вино было замечательным, даже в Африке, славившейся своими виноградниками, он не пробовал такого. Италия есть Италия. Здесь все самое лучшее, самое изысканное, а если чего нет, прикажи – и привезут.
– Впрочем, – продолжил Коммод, – мне нравится твоя строптивость. А также борода. Борода классная. Мы найдем ей применение. Потом. Ладно, за твое усердие тебя ждет награда.
– Господин, – робко попросил Тертулл, – если будет позволено…
– Что еще? – нахмурился Коммод.
– Не могу скрыть одолевшую меня страсть.
– Ну-ка, ну-ка? – заинтересовался император. – Ах, какая борода! Она просто возжигает мне сердце. Что бы ты хотел получить в награду, нехороший? Женщину? Мальчика?
– Нет, господин, позволь мне взглянуть на чудо, которое ты привез из Богемии.
– Ты хочешь взглянуть на этого зверя?! – Коммод внезапно взволновался.
Он вскочил с ложа и далее повел речь совсем запросто:
– Знаешь, Тертулл, я сам был ошеломлен, когда мне показали это уснувшее в камне чудовище. Вот было бы здорово, если бы оно выбралось наружу! Если бы оно стало ростом с гору или с Капитолийский холм? Ты не побоялся бы выступить против него с оружием в руках?
– Побоялся бы, государь. Ведь я мирный человек.
– А я нет. Пойдем, я покажу тебе это сокровище. Там у меня есть еще кое-что.
Он приказал позвать Клеандра, подал знак Вирдумарию, и они вчетвером спустились в один из внутренних двориков дома Тиберия. Отсюда добрались до пристроенного к общему комплексу дворца Флавиев[35]. Здесь спустились под землю, где было устроено государственное казнохранилище, потом долго шли по лестницам, спускаясь то вверх, то вниз. Всю дорогу Коммод, захлебываясь, рассказывал Тертуллу о том, как эти сокровища попали в руки римлян, в конце объяснил, почему приказал поместить предпочитающий солнечный свет камень во мрак.
– Бебий рассказал мне, что у варваров есть легенда. В ней говорится, что крот… Знаешь крота? – обратился он к Тертуллу.
Тот кивнул.
– Скорее это был не крот, – продолжил Коммод, – а принявший его облик царь мохнатых подземных жителей. Подземный царь очень удивился, когда узнал, что оказавшийся в Богемии Геркулес никогда не видал янтаря и нет у него ни кусочка этого волшебного камня. Он пригласил героя в свою подземную мастерскую. Геркулес восхитился, увидев таинственный подземный замок, где самый малый камешек поворачивался к человеку своей лучшей стороной. Вот и я приказал воспроизвести пещеру царя кротов.
Вирдумарий открыл дверь в кладовую, и Тертулл вслед за императором вступил в ярко освещенную мерцающим светом масляных ламп искусственную пещеру. Повсюду на полу, на низких подставках, на искусно вырезанных, напоминавших уступы из камня полках грудами лежали куски аполлонова камня от малюсеньких, с ноготок, кусочков до овалистых, размеров с детскую голову самоцветов. Здесь же на изготовленных из матового светлого мрамора постаментах, на столах странными отголосками причуд нынешнего владельца этой коллекции были расставлены изделия из янтаря – кубки, чаши, подсвечники, статуэтки, бесчисленные бусы, перстни, нагрудные торквесы, шары, с помощью которых летом охлаждали разгоряченные руки; всевозможные четки, запонки, броши, серьги, ручки к перьям, а также ожерелья, использовавшиеся как целебный талисман. Каждая крупная вещь была умело и обильно подсвечена.
В подрагивающем свете многочисленных масляных ламп скопища, россыпи, рукотворные предметы мерцали, переливались золотистыми и красноватыми тонами. Кое-где теплились куски зеленоватых, голубоватых и черных цветов. В первую очередь внимание Тертулла привлекла большая ваза на ножке с мелкой и широкой чашей, собранная из темно-вишневых, красных, яично-золотых и восковых кусочков. На дне чаши был сделан подкладной рельеф, где, подсвеченные снизу, проступали силуэты двух мужских фигур, несущих на палке большую виноградную гроздь. Более всего в пышном убранстве вазы удивляла тончайшая резь мастера. Цветы и листья, тонкие побеги завитков, собранные в связки плоды и фрукты, овальные медальоны с аллегорическими женскими фигурами, символизирующими добродетели, были вырезаны с неподражаемым мастерством.
