И вот ему уже двадцать два, а воспоминания сохранились слишком отчетливо.
Восторженные и пьяные люди заполонили все улицы. Он чувствовал себя несовместимым среди тысячи незнакомцев.
Рвёт волосы замерзшими руками. Он застрял в этом городе навсегда; он заточен в могильной тишине ночи. Силуэтами окружили его здания и прохожие, от которых не скрыться, не сбежать. Он для них лишь простой прохожий, чужак, не принадлежащий этой земле, оказавшийся здесь по ошибке. Плетётся, рвёт волосы замерзшими руками. Помниться когда-то, он играл здесь, строил планы на будущее, а теперь будущее развалившись на мелкие крупицы наивности постепенно стирает его существование. Его не видно, его нет, тут лишь отголосок из далёкого детства человека, которого принудили на жизнь в кошмаре, выбраться из которого он не в силах. Плевок из бездны, вот кем он является; субстанцией без особых причин быть здесь, говорить, наблюдать. Плетётся, рвёт волосы замерзшими руками, неся свой будущий труп к концу пути. Что же там его ждёт? Есть ли там кто-то, кого он сможет обвинить во всех своих провалах и неудачах? Или же это зов бездны убаюкивающий, робкий, манящий обратно в свои покои, где пустота единственный твой спутник в вечности?
****
ГЛАВА 2
СЕМЬЯ
Утро начиналось с криков исходящих из соседней комнаты. Он, лежа в постели пытался предугадать чьи они конкретно и вслушивался. Мужской грозный голос приказывал кому-то что-то выполнить или же заставлял жить по своим правилам. Ему не хотелось вставать. Он не был готов участвовать во всем этом, играть свою роль маленького ребенка, которого ни во что не ставят и смотрят как на неполноценного человека без чувств, мнения, души. Он был заперт в своём крохотном мирке, где чужеродное не могло ворваться во внутрь, и все происходящее за пределами не имело ничего общего с ним. Тут было уютно, спокойно и тихо, из-за чего он не сознавал что находиться в заключении, что эти стены не именуются друзьями, напротив, они жестокие надзиратели, не впускающие к нему гостей из наружности, и даже те крики казались настолько отдалёнными; будто находились в другом месте, в другом измерении, планете, в совершенно другом мире. Ему нравилось времяпровождение со своими тюремщиками, они были роднее чем отец, устроивший этот неприятный балаган. Он нехотя встал, накинул на себя теплую кофту и вышел из комнаты. Все собрались на кухне, сестра сидела за столом и следила за тем, как родители ссорятся. Он подошел к ней и встал рядом будто бы присоединившись к просмотру фильма.
– Брат, может нам стоит вмешаться, помирить их? – неуверенно спросила она.
– Не стоит, они должны сами разобраться. – ответил он, и сохранив свою позицию наблюдателя сел рядом с ней.
Родители часто ссорились, они не выносили друг друга, скорее всего даже ненавидели. Отец был эгоистом не имеющий отношения к семейной жизни, а мать была жертвой обстоятельств, которую лишили счастья и любви, испоганив всю дальнейшую судьбу. Он презирал её – женщину, подарившую ему двух прекрасных детей – женщину, за которую когда-то убивался и боролся, чуть ли не принудив выйти за него замуж. Он ненавидел её всей своей физиономией, манеру её речи, позу, взгляд, голос, особенно голос. Он казался ему настолько противным, что ему иногда хотелось взять ножницы и отрезать ей язык. Он смотрел на неё и видел лишь отвращение воплоти. Дети иногда убеждались в том, что отец вполне способен убить её, причем хладнокровно, со всей присущий человеку жестокостью и манией, они боялись, что однажды так и произойдет. Наблюдателю было тогда 8, а сестре 12, они росли во враждебной среде и уже приспособились к подобной обстановке. Он иногда ощущал себя так, словно являлся главной причиной их несчастия, связующим звеном, преградой, не позволяющей родителям окончательно расстаться, и что самое удивительное; он не думал так же о сестре.
–
Может и руку станешь поднимать на меня при детях? – завопила мать.
–
Тебе не помешала бы хорошая пощечина мразь, достала ты меня уже, мне домой возвращаться не хочется больше! – заорал отец и попутно разбив тарелку об стол, от чего дети вздрогнули, вышел из кухни направившись к выходу.
