– Я тут много думал о всяком. О том, что происходит здесь. О том, что богатые вот так могут оставаться безнаказанными просто потому, что они богатые. О том, что здесь, на этой огромной, безграничной каторге, нас губят и над нами возвышаются. Я думал о том, что лучшие люди уходят, пока ублюдки кутаются в шелка. Я думал о том, что бог не может здесь, в этом мире, карать злодеев и защищать праведников. А может лишь мучить их и убивать.
– И ты хочешь уйти к Беловодью? Но ведь это легенда, его на самом деле нет.
– Да пусть это даже и сказка! Я верю, что может быть такая страна. Страна, где нет богатых и жандармов. Страна, где нет господ и королей. Страна, где людям любой веры и народности будут рады. И неважно, есть ли она где-то прямо сейчас, или же нам ещё только предстоит её создать. Я верю, что мы найдём её однажды. Но без тебя я не справлюсь.
– А я не справлюсь тут, без тебя. И поэтому я за тобой пойду. Пусть даже к фантастическому краю равенства.
– Ты не веришь, что мы его сможем достичь?
– Я верю. Просто… Это будет сложно. Может быть, практически невозможно. И ты сам это прекрасно понимаешь. Если за столько лет никто и намёка не отыскал.
– У нас всё же получится. Я это просто чувствую. Как чувствую и то, что для этого надо будет пролить много крови. Без всякого сомнения. И я могу тебе это обещать.
– Обещать. Как?
Я встал во весь рост.
– Мы с тобой обвенчаемся. Хочешь – по-старообрядчески, хочешь – по-католически. Этим я дам своё обещание перед всем несправедливым миром и даже перед самим несправедливым господом, что мы однажды достигнем этой мечты. Мечты о свободе, равенстве и справедливости.
Я с размаху выкинул язык в тихие воды реки. А затем добавил:
– И даже если нас разлучит жестокая судьба, то знай: мы встретимся у Беловодья.
В блиндаж зашёл неожиданный посетитель: командир кавалергардов Морозов. Он сел рядом со мной, на соломенную подстилку, и сказал, будто бы пытаясь отнестись ко мне по-отечески, хотя был лишь слегка старше меня самого:
– Слушай, Могильщик, ты что-то сам не свой нынче. Что случилось?
– Какое тебе-то дело, командир? – сказал я, поднявшись и нарочно отошедши подальше от своей убогой кровати.
– Самое прямое. Нам с тобой в атаку скоро идти. Прямо на немецкие пушки. Я хочу знать, что с тобой не так, прежде чем доверить тебе свою жизнь!
– Уж за свою-то жизнь тебе, конечно, и беспокоиться, офицер! – сказал я, снимая со стены свой винчестер девяносто пятого, в мыслях о том, пристрелить ли мне этого гада прямо сейчас, несмотря на возможные риски для своей шкуры.
– Что это за коммунистический вздор, Йозеф?! Или ты считаешь меня плохим командиром, который не заботится о своих солдатах? В конце концов, я императорский офицер! – Он тоже вскочил и сказал с некоторым гневом в голосе: – Я клятву давал беречь бойцов!
– А я обычный русский солдат. Я дело своё делаю вне зависимости от командования и своего настроения. Просто потому, что иначе никак. Ведь все императорские офицеры бездарные сволочи, неспособные командовать в силу серебряной ложки, из-за которой у них теперь зудит в заду.
Я сжал покрепче приклад и всё больше склонялся к тому, чтобы наплевать на сослуживцев снаружи и наконец сделать дело, ради которого я и пришёл на эту чёртову войну.
– Почему ты всё ещё считаешь меня отвратительным командующим? Да, я ошибался и последний раз в той атаке…
– Куча наших сослуживцев погибли, пока ты пил чай в штабе. Заботливый ты наш!
– Я не в ответе за немецкую газовую атаку! Откуда мне было знать, что разведка закончится именно так?
– А знаешь, что я там видел? Живых мертвецов, которые поднимались из-под павших лошадей и с криком «Ура» бросались на бошей. В самоубийственной атаке. И мы ведь взяли тот чёртов опорный пункт! Но никто из тех, кто не успел надеть противогаз, уже не увидели нашего флага над позицией. А половина из тех, кто успел, уехали в госпиталь. Этот прорыв не стоил их страданий.
– Слушай… – Волк подошёл ко мне и положил руку на плечо. – Я чувствую от этого себя не лучше, чем ты. Но это война, чёрт возьми! Мы здесь все в одной лодке.
– С каких это пор такие, как ты, с нами в одной лодке?
– Ты думаешь, что раз я наследовал отцовские богатства, то я не страдал в жизни? Всю мою семью убили какие-то ублюдки на моих глазах, когда я был совсем юным, а мне язык отрезали и зубы повыбивали! Думаешь, легко такое перенести?
Я внезапно обернулся, чтобы заглянуть командиру в глаза. В них читалась какая-то глубокая обида на несправедливость мира. Обида, так похожая на мою. Я вдруг вспомнил, как размозжил голову купцу и как парнишка давился собственной кровью. Вспомнил – и моя хватка на цевье ослабла. Морозов продолжил:
