Комната на Марсе полностью

Он знал, какой сейчас год. Он знал, где он был. Он не мог вспомнить, почему он ненавидел Лоди, но, возможно, это было не важно. «Утритесь хуем, я Рик». Память к нему вернулась, более или менее, но он чувствовал, что изменился. Стал другим. Не только из-за того, что в одном ухе (или где-то еще) у него играла музыка кантри, наполняя его звуками и образами прошлого. Главные изменения касались его характера. Словно кто-то пришел к нему в голову – не в биологическое серое вещество внутри черепной коробки, но к настоящему ему, к его воспоминаниям и ощущениям и хранящимся в памяти образам. Словно кто-то пришел туда и стал наводить порядок, переставлять все, пока Док был в коме. Он чувствовал себя по-другому. Ему было хорошо. Пусть даже его мучили изнурительные головные боли, и он не всегда мог найти нужные слова, когда хотел что-то сказать. У него было такое ощущение, что все будет о’кей. Что было странно, потому что ничего похожего на о’кей не ожидалось. Он отбывал пожизненное заключение без права на УДО. И он был копом, и теперь этот тщательно охраняемый секрет вышел наружу. Все это знали, поэтому его сокамерник и попытался убить его. Доку дали отмашку. Его будущее должно стать сплошным дерьмом. Его переведут в тюрьму под усиленной охраной. Но если там его личность раскроют, если люди выяснят, кто он такой, его будет больше некуда переводить. Высока вероятность, что Док умрет насильственной смертью. И все же он предпочитал разбираться с проблемами по мере их появления и не паниковал. Он испытывал чувство покоя, новое и непривычное для него. Возможно, его резкий нрав смягчился, как и предупреждала брошюра для его воображаемых близких.

– Мне хорошо. Мне просто охуенно, – сказал он пустым стенам своей маленькой палаты.

– Что они дали тебе, малыш? – отозвался голос из соседней палаты. – Я тоже хочу. Все, что дают мне, это трамадол.

– Я не принимаю наркотиков, – сказал Док. – Мне просто хорошо. Это оттого, что мне вправили мозги. А что случилось с тобой?

– Меня отмудохали, а копы стояли и смотрели. Никто мне не помог.

Это был высокий голос. Он нравился Доку. Он слышал медсестер и знал, что его соседкой была «пуховка», транс.

Ее звали Серенити, и Доку хотелось узнать о ней все.

– Ты белая или черная? – спросил он через стену.

– Я всех цветов, малыш.

Но он видел через узкое окошко в двери, когда Серенити перемещали в душ, что она черная. Он была стройной и тонкой в кости, с лицом ангела. Порочного ангела. Он это видел. Цыпочка была что надо. Но бедняжка. Ее рука висела на перевязи, а нога была в гипсе. Ее перемещали по коридору в кресле-каталке. То, как она улыбалась, оборачиваясь, катившему ее медбрату, изумляло Дока. Это была такая женственная улыбка, и в ней было что-то такое, отчего хотелось улыбнуться этому миру.

Он пытался увидеть, поймать ее взглядом каждый раз, как слышал, что открывают дверь в ее палату.

– Эй, многоцветная, – позвал он однажды утром. – Я думаю, ты прекрасна.

– Ты не мой тип, любимый.

– Откуда ты знаешь?

– Так я видела тебя. Твоя голова похожа на мяч для софтбола с этими швами.

Док рассмеялся.

– Я тоже тебя видел. Тебя как следует отделали, а?

Ее так избили, что она потеряла сознание. Рассказывая ему об этом, она плакала.

Позже, когда Док думал о том, что Серенити рассказала ему, он понял, что переменился не полностью. Он понял, что все еще прежний Док, потому что почувствовал в себе гнев при мысли о том, что случилось с Серенити. Он хотел стереть с лица земли тех двоих, что избили ее. Всадить им пули в череп, а потом запихнуть в багажник и сбросить на свалке в пустыне между Л-А и Вегасом.

Ему все больше нравился ее голос из соседней палаты. Соседка. Раньше он оскорблял «пуховок», но почему? В мужском обезьяннике это были дамы. Ему нравилось смотреть на их сиськи, но он не относился к ним как к людям. Серенити была весьма близка к настоящей женщине; у нее не было стручка. У нее ничего не было «там». Она посмеивалась над ним за то, что он говорил это «там», но ему не хотелось грубо выражаться в присутствии женщины. Она сменила пол, но это была «тюремная хирургия», проведенная самолично в момент безрассудства и отчаяния. Она чуть не умерла от потери крови. Потом она поправилась. Ее перевели в общее отделение. На нее напали двое мужчин из ее блока, изнасиловали и избили. Тюремное начальство хотело определить ее на постоянное заключение в карцер.

– Они сказали, что не могут гарантировать мою безопасность. Даже если посадят меня в тюрьму для стукачей, это может быть небезопасно.

Она подавала петицию, чтобы ее записали как женщину и перевели в женскую тюрьму. Имелась еще одна заключенная в США, добившаяся такого, как сказал ей ее адвокат. Это была мечта Серенити.

– Надеюсь, твоя мечта сбудется, – сказал ей Док через стену.

Вскоре Дока должны были отправить в тюрьму для стукачей, но он не стал говорить Серенити этого, как и вообще ничего личного. Что он мог бы сказать? Я был гнилым копом и убивал людей? Возможно, ему слегка помяли шарики, пусть он был слабым и не таким крутым, как раньше, но он не был дураком.