— В церкви, — сообщил он. — В англиканской церкви Святого Ботольфа. Это в Спиталфилде, рядом с Брик-Лейн — недалеко от того места, где мы нашли саму Наоми. Сейчас там работают наши люди, но мы не надеемся ничего найти. Это старая церковь, ею почти не пользуются. Приходской священник из другого прихода еженедельно проводит службу. Это все. Приходят несколько стариков. Несколько бродяг. Кто угодно мог оставить там вещи вашей дочери.
— Где? — спросил я.
— Я же сказал вам…
— Нет, в церкви, я имею в виду. Где именно в церкви? — По какой-то причине, которую я не мог объяснить, мне стало важно это узнать.
Рутвен странно посмотрел на меня, как будто вопрос продемонстрировал мою проницательность, о которой он не подозревал.
— В склепе, — пояснил он. — Вероятно, найти его не могли бы долгие годы, но что-то пошло не так с котлом. Когда смотритель спустился проверить, он наткнулся на пальто. Оно лежало на вершине одной из могил. Тот, кто оставил его там, должно быть, взломал дверь. Или у него имелся ключ. По крайней мере, это дало нам направление для расследования. Мы нуждались в нем после всего этого времени.
Я пригласил его на чай, но он покачал головой.
Суперинтендант был в плаще и помятой серой шляпе, почти стереотип полицейского, за исключением его глаз. Я до сих пор помню их, их голубизну, остроту, прищур. Рутвен постоянно что-то прятал под ними, прятал очень глубоко, но иногда это удавалось разглядеть, если знать, что искать. Я знал. Я понимал. Это скрывалось и во мне.
— Как ваша жена? — спросил он, собираясь уходить.
Здесь следовало сказать: «В порядке», но я этого не сделал.
— Она очень страдает, — ответил я. — Лора никогда этого не переживет.
— Нет, — согласился он. — Это невозможно. Люди думают, что пережить такое можно, но это невозможно, смерть ребенка оставляет шрамы на всю жизнь.
Он, конечно, имел в виду свою дочь, хотя в тот момент я этого не знал. Глагол, который он использовал, был любопытным, но метким. Смерть оставляет раны, которые никогда не заживают как следует. И все же… даже тогда я думал, что он имел в виду что-то другое.
— Если появятся какие-нибудь новости… — проговорил я.
— Не беспокойтесь. Вы узнаете первыми.
На следующий день пришло письмо от Льюиса. Это была всего лишь короткая записка, к которой прилагались две фотографии, вклеенные между несколькими листами тонкого картона.
Я разрезал ленту и вынул фотографии из самодельного портмоне. Первая представляла собой еще одну фотографию, на которой запечатлен фасад дома. Я внимательно посмотрел на него, зная, куда теперь смотреть, догадываясь, что могу найти, но не подозревая, что все это правда. Сердце сжалось от холода, когда я разглядел в чердачном окне безошибочное изображение лица. В закрытом ставнями окне, которое я открыл всего два дня назад.
Я рассмотрел крупный план. У меня даже сейчас кровь стынет в жилах при мысли о том, что там оказалось. Не бледная седая женщина, не одна из маленьких девочек, не Наоми. Но лицо Лоры, белое и холодное, смотрящее вниз, словно с огромной высоты.
В ту ночь наваждения начались снова. Я думаю о том, что произошло той ночью, как о потере невинности. Каждый этап этих событий представлял собой ту или иную форму потери: потерю любви, веры или самоуважения. Но невинность подобна доверию: однажды утраченное, оно никогда не может быть восстановлено.
Что я имею в виду под невинностью? В конце концов, к тому времени я был уже взрослым мужчиной, убитым горем отцом. Я пережил разочарование, растерянность, тяжелые испытания — все те пути, по которым мы приходим к житейской мудрости. Или, если не к мудрости, то к какому-то пониманию. Но, несмотря на все это, в душе я оставался достаточно невинным. В том смысле, что у меня сохранялась вера в то, что все вокруг пронизано добром. Я видел образ, замысел в целом, даже если жизнь в ее частностях порой казалась бесформенной или бессодержательной, даже если дети умирали от боли.
Полагаю, это было религиозное восприятие мира, хотя я не формулировал его в теологических терминах. Более строгая богословская теория, догма, возможно, помогла бы мне пережить то, что произошло. Но моя невинность не состояла из такого железного материала и не была так хорошо защищена. Она сформировалась наполовину, она оказалась расплывчатой, слишком сильно созвучной времени и слишком мало — опыту поколений.
